Николай Берг 
Ночная смена. Крепость живых

Ночная смена – 1

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan - the097; OCR, ReadCheck - ASKET, Conv - Igorek67)
«Ночная смена. Крепость живых  /  Николай Берг»: Издательство АЛЬФА-КНИГА; Москва; 2011
ISBN 978-5-9922-0738-5
Аннотация

Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими.
Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы.
Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?

Николай Берг
НОЧНАЯ СМЕНА. КРЕПОСТЬ ЖИВЫХ

Любые совпадения случайны. Весь текст — чистая фантазия.
Автор

Ночь. Начало Беды

Ночное дежурство обещало быть с сюрпризами — в одной из бригад «Скорой помощи» заступил молодой специалист, к которому накрепко прикипело прозвище Басаев. Уж на что Светка Куренкова была доброжелательным и спокойным диспетчером, но даже ее он сумел довести до белого каления.
— Да это же Басаев какой-то — как он на дежурстве, так теракт вместо дежурства получается! — в сердцах высказалась Светка после очередного художества.
То ли потому, что врач был брюнет с юга, то ли потому, что из-за ранней и обширной лысины он брил голову и носил бороденку, то ли потому, что явно наркоманил, — но кличка прилипла намертво.
Выгнать его было невозможно — за него ходатайствовали с такого верха, который никак обидеть нельзя. Начальство выбрало соломоново решение: Басаева посылали только на самые примитивные, наипростейшие вызовы. В водители ему дали меланхоличного Дважды Теодора Советского Союза — Теодора Теодоровича, дорабатывавшего последний год до пенсии.
— Хорошенькая парочка никудышников получилась, — съехидничал на эту тему патриарх подстанции Гарифуллин. Нет, совсем назвать никудышником Теодора Теодоровича было нельзя, но все знали, что он едет куда бы то ни было вдвое дольше, чем любой другой водитель. Тот же Гарифуллин утверждал, что пешочком с отдыхом и беседами он доберется быстрее, чем с Дважды Теодором. Предлагал побиться об заклад, но все опасались. Действительно — проиграть было легко.
Сейчас парочка никудышников отправилась на вызов к Безмозговой. В диспетчерской нависло ожидание. Безмозгова была тоже легендой. Сухонькая маленькая старушонка, полностью соответствовавшая своей фамилии, очень любила лечиться. Она постоянно вызывала «скорую помощь», особенно ночью. Это началось еще до того, как Гарифуллин пришел на подстанцию молодым специалистом, и продолжалось уже лет тридцать.
Гарифуллин утверждал — со слов своих коллег еще того, «досюльного времени», — что Бог на самом деле сначала создал Безмозгову, а уж потом — Адама и Еву.
Сначала бабку считали просто головной болью, но потом оказалось, что эта «ровесница крейсера „Аврора“» и «ветеран Куликовской битвы» отличается от ей подобных в выгодную сторону: она одинаково воспринимала любые методы лечения и ей было без разницы — сделали ей йодную сеточку или забабахали магнезию внутрипопочно. Главное, чтоб лечили.
Поэтому она стала своеобразным полигоном для молодежи, и многие поколения фельдшеров и врачей отрабатывали на ней свои навыки.
Сейчас на традиционный вызов бабки отправился Басаев. С одной стороны, бабка выдерживала такое, о чем предпочитали не знать ни начмед, ни главврач подстанции, чтоб не поседеть сразу и не рехнуться…
С другой, все знали, что Басаев может невозможное.
Ну и, конечно, он отмочил. И как отмочил!
Звонок поступил почему-то с его мобилы. Он вопил так, что не только Светка, но и все бывшие в комнате слышали его вопли.
— Мы прибыли!!! Тут была смерть до прибытия!!! Я только собирался писать документы, а она восстала из мертвых!!! Она меня укусила и обоцарапала!!! Я в ванне!!! Тут нет защелки!!! Она дверь тянет!!! Помогите-э-э!!! Хоть кто как!!! Я не удержусь долго!!! Она лезет!!! Влезла!!!
Пошли короткие гудки…
Молчаливая обычно Вера Сергеевна вполголоса высказалась:
— Это уже не похоже на героин. Вероятно ЛСД. Может быть, и ЛСД и героин.
Светка отозвалась:
— Да неважно. Все записано — он по городской связи говорил. Отмажут и это, конечно, но, наверно, дорогонько встанет.
Вера Сергеевна хмыкнула, очевидно представив в лицах, как молодой обалдуй героически сражается с сухонькой «метр тридцать в цилиндре и на табуретке» старушонкой.
Куренкова попыталась связаться с Басаевым по номеру его мобилы, но там были короткие гудки. Тогда она стала вызывать Дважды Теодора, и тот минут через десять отозвался. Очевидно, в пешем строю он тоже умел поспешать.
По его словам, Басаев был на вызове трезв — ну, во всяком случае, от него не пахло.
Перспективу сходить и проверить, что там такое произошло, Теодор Теодорович воспринял совершенно без энтузиазма, и Светке пришлось применить к нему весь свой арсенал — от воркования до угроз административного характера.
Наконец она положила трубку и заметила:
— Теперь через часик можно будет узнать новости: как-никак на второй этаж подниматься…
Вера Сергеевна опять хмыкнула, а смешливая Алия прыснула, но негромко, чтоб не нарушать рабочую атмосферу в диспетчерской.
Бредовость сообщения Басаева была и впрямь высшего градуса. Если смерть была до его прибытия, то кто ему открыл дверь? Восстать из мертвых — это еще веселее.
Иисус и Безмозгова…
Ну а уж ворваться в ванную к бугаю, вцепившемуся в дверную ручку…

Вспомнили о миссии Дважды Теодора гораздо позже, чем через час.
Во-первых, вызовы посыпались как из дырявого мешка, во-вторых, пропала со связи бригада Лозового, посланная на серьезное ДТП. Все попытки связаться с никудышниками тоже ни к чему не привели.
Посовещавшись с девчонками, Светка стала названивать в милицию. Там, судя по всему, тоже было что-то не ладно, но они пообещали разобраться и послать кого-нибудь из освободившихся сотрудников. В общем, ночка была та еще…
Впрочем, бывали и похуже…

Утро первого дня Беды

Если я чего и не люблю, так это телефонные звонки рано утром. Это означает, что от меня кому-то что-то нужно. А мне как раз нужно совсем другое — продолжить спать, если быть точным. Я понимаю, что уже практически день, но мне сегодня во вторую смену, и потому за компом я вчера засиделся до сегодня…
Но назвался врачом — бери трубку… Страждущие страждут…
Звонил братец. Неожиданно серьезный.
— Дарова! Сразу говорю — я совершенно трезвый и не потреблял ничего. Кроме булки с чаем. И уже щипал себя в разные места до синяков.
— Я за тебя рад! А попозже ты позвонить не мог? У тебя там что, штаны горят?
— У меня все хужей. Я это предисловие сделал, чтоб ты не подумал, что у меня бельканто или что я у кого из своих клиентов нашел в нутре кило кокаина и тут же все вынюхал.
— Звучит ободряюще. Ты б покороче, я еще бы часик поспал!
Братец шумно по-коровьи вздохнул:
— Если коротко, то я сегодня пришел на работу. Прозектор дверь не открыл. Стал смотреть в окна и стучать — у нас звонок еще, наверное, при Александре Освободителе поставили, музейная вещь, думал, не слышит. А теперь не кидай трубку: все мои мертвецы вместе с прозектором — я его по белому халату узнал — жрут вчерашнего мотоциклиста в секционном зале. На мои стуки — ноль внимания… Но я-то все хорошо разглядел — у нас форточка не закрашена, так что с моим ростом видно отлично. Они его просто жрут. Я. Понимаю. Что. Это. Невозможно. Это если ты что сказать хочешь…
— Ты точно не пил, не нюхал, не вкуривал, не колол?
— Я как новорожденный. Причем новородок старорежимный — без послеродового похмельного синдрома.
— А может, это репетиция первого апреля? Ты ж сам прикалывался — ну когда тебя выперли с кафедральных лаборантов и заодно с пятого курса?
— Я был бы щщщастлифф… Но они его просто жрут. Рвут из него кусками мясо. И это тоже невозможно — человек так сырое мясо жрать не может. Челюсти не те и зубы не те…
Это не прикол.
— А друг из друга они куски не рвут?
— Не-а. Только мотоциклисту весь решпект с увагой. Правда, может, потому, что ему нечем кусать — сто шестьдесят кэмэ, да плюс бетонная стена, да минус шлем…
— Так. Ты не сердись, но как-то не верится в это. Честно. Это розыгрыш?
Братец опять вздохнул. Сейчас уже скорее как кит. Он вообще-то хороший парень, хотя и приколист. Работает судмедэкспертом в Петродворцовском бюро судмедэкспертизы. Что всю семью удивляет, так это то, что его там ценят и всерьез уважают. Шуточки-то у него бывали всякие, но, во всяком случае, незлые. И если его раскусывают, то сразу признается… В целом совершенно невнятная ситуация. И на белочку вроде непохоже…
— Нет. Не розыгрыш. Я понимаю, что надо милиципунеров вызывать. Если я им все это расскажу, то они пришлют бригаду из ПНД. Тех я никого не знаю. Пока разберутся, наколют галоперидолом — и буду я Лером Новодворским… Мозги свои жалко. Я, собственно, совета хочу попросить: как мне их вызвать и чтоб приехали? Своими глазами глянут — будет проще.
— Я бы сказал, что морг обнесли ночью. А когда к тебе выедут, отзвонился бы еще раз и сказал как есть: типа не считайте меня сумасшедшим и выехавшим не говорите, — если они скажут то же самое, значит, дело плохо и Армагеддец с Апокалипсисой нагрянули.
— Ну, в общем, как-то, наверно, так. У меня как-то сейчас плохо с соображательностью… Я тебе отзвонюсь… Слушай, у прозектора с лицом что-то неладно… Ну, отбой, связь кончаю.
Гм… Сумасшедших у нас в роду не было. Если это не шизофрения и не острое отравление таблетками-порошочками, то даже и не знаю, что думать. Да не, быть этого не может.
Все равно не засну. Поставлю чайник.
Так. Или братец стал умом скорбен. Или что-то другое. Что может быть другое?
Ожившие мертвецы… Ромеро… Зомби… «Мо-о-озги»…
Что с гаитянскими зомби? Они ведь тоже умирают. Лежат в могиле. Потом их вынимают оттуда «колдуны» и ожившего человека пользуют на тупой и тяжелой работе. Заодно помимо бессловесного раба, что полезно в хозяйстве, еще и запугивают своей некромантией окружающих — до поросячьего визга. А суть в подборе нейротоксинов, которые вводят бедолагам — всасываются в слизистые, когда им в лицо бросают или выдувают порошочек… Стоит вдохнуть — и конец человеку… Потом тяжелейший шок, кома с минимальными признаками жизни — и выздоровление… Только без большей части коры головного мозга. Она от тесного знакомства с нейротоксином рыбы фугу гибнет…
Фильм, помнится, даже был про американского фармаколога, который эту штучку разгадал… «Змей и радуга», точно.
В Петродворце завелся колдун-вуду? Бред, конечно… Хотя после перестройки чего только не было… Или все клиенты судмедморга отужинали в японском ресторане с дрянным поваром? Там ведь эта самая рыба фугу — деликатес, только готовить ее может специально обученный повар экстра-класса… Но все равно в Японии периодически кто-нибудь или дохнет, или становится глубоким инвалидом, сходив в ресторан с рыбной кухней…
Чайник, сволочь, не закипает. Наверно, потому, что я на него таращусь. По совету Джерома надо не смотреть на него, а, наоборот, показывать всем своим видом, что чай — последнее, чего бы ты хотел…
Что еще может быть у братца? Про сумасшествие буду думать в последнюю очередь, пока симптоматика не каноническая, отложим эту версию. Что может быть еще?
Может, они потому и стали жрать мотоциклиста, что у него расквашена голова и соответственно мозги наружу? Но по классике — они любят свежие «мо-о-озги»…
Глупости какие в голову лезут… «Пэрис Хилтон не страшны зомби! У нее нет мозгов!»
Позвоню-ка я ему сам! Вот ведь дьявольщина — мобила разрядилась. Опять совсем про нее забыл. Ладно, по домашнему.
Братец ответил тут же, словно держал трубу в руке:
— Ага!
— Что нового?
— Менты прибыли. Чешут затылки. Судя по всему, после переговоров не они одни.
— А службу ПНД за вами всеми не выслали?
— Не-а. Нас тут слишком много. Это во-первых. А во-вторых, тут тебе не проклятый тоталитаризьм! Прав у ПНД сейчас нет никаких… Ждем начальство — сержант туда соваться без начальства не хочет. Приедет Гутковский — будет решать. Он, к слову, не поверил. Считает, что тут все формалину напились.
— Ну у него есть некоторые основания. Как эти зомбы выглядят?
— Да как обычные покойники. Кстати, не все восстали — кроме мотоциклиста так же неколебимы подснежники и месячной давности топляк. И баба зеленая подвальная тоже лежит. Жрут почему-то только байкера. И вообще, все вчерашнего вечернего поступления поднялись, которых уже без меня привезли.
— Они, случаем, не ходили в японский ресторан?
Братец ржет. Похоже, не ходили.
— Это бомжи-подзаборники. Вчера заморозки были, эти олухи так ловко запалили печку в дачном домике, что траванулись угарным газом. Их поздно вечером всех четверых и привезли. Одна баба, трое мужиков. А тут с чего-то и прозектор к ним присоединился. У него, между прочим, обгрызена рука. И знаешь, точно у него что-то с лицом. Этих четверых я вчера не видал, а у него морда стала как лошадиная. И по-моему челюсти заматорели…
— Ну если ты не шутишь, то сырое мясо так просто не откусишь… Так что челюсти понятно…
— Слушай, позвони родителям, а! Пусть они пока особенно из дому не выходят! Только так… осторожненько… Не хотелось бы, чтоб они тут же примчались на деток сумасшедших любоваться…
— Принято. Позвоню. И тебе тоже.
— Отбой, связь кончаю.
…Родители уже убыли на дачу. Чтоб нам не мешать. Жениться уже бы нам пора, а мы с братцем все вольными казаками. Нам ненавязчиво намекают, что пора бы и о внуках подумать.
Южан в пример ставят. Нет, все верно, оно, конечно, и надо бы. Но пока еще можно не впрягаться в семейное тягло — почему б и не пожить в собственное удовольствие.
Дача — обычный деревенский дом предвоенной постройки. Деревня — забытая Богом дыра в Новгородской губернии. Но родителям там почему-то нравится. Вот со связью там хреновато — всучил я им мобилку, но пользуются они ею с опаской, да и прием неуверенный. Особенно утром…
С третьей попытки дозвонился. Трубку взяла мама. Это хорошо. Она не то чтоб разумнее отца, но с нею договориться проще. Отец фыркнет, выбросит из головы и сделает все по-своему. Маму убедить легче.
Разговор получился короткий — они переживают, что минута разговора стоит как буханка хлеба, но вроде удалось убедить не болтаться сегодня вне дома. Ну да и погода у них с утра мерзостная, так что удержать отца будет несложно.
Ага, чайник засвистел! Свисти, свисти, гад! Я еще посмотрю — пить сегодня чай или нет.
Ладно, выпью. Правда, в холодильнике брать нечего. «Оскудела Земля Русская!» Надо бы в магазин после работы забежать… Ничего, хапнем пустого чаю. Не впервой.
И все же что там с братцем? Если б это была шуточка, родителей бы он втягивать не стал. Ну-ка, еще до выхода на работу есть время.
— Ага?
— Ты не обижайся… Не то что я тебе не верю…
— Или верю. Хотя я тебе не верю! Ты чего хотел-то? Я бы тебе не поверил, перевернись ситуация зеркально. Ну?
— Ты говорил, что там твои приятели из милиции рядом. Может, дашь с кем поговорить?
— Слушай, попробую…
Дальше я пару минут слышу, как он уламывает кого-то, говоря, что я его брат, ни разу, не журналист, никакой огласки, никаких фамилий, никакой записи…
Уломал наконец.
— Что тебе нужно? — Голос неприветливый, даже, пожалуй, неприязненный, с хрипотцой.
— Брат рассказал такое, во что не верится. Хотел бы понять, свихнулся брат или и впрямь там чертовщина.
— Как зовут брата, когда родился, как зовут тебя? Твой адрес и место работы?
Несколько опупеваю. Потом доходит — мент не хочет попасть в идиотскую ситуацию (хотя что там, уже попал) и старается перевести разговор в привычное русло. Заодно убедиться, что это не подстава и я именно тот, за кого себя выдаю.
Подавляю желание съязвить и бодро рапортую. Шутковать с ментами, патрулями, часовыми, таможенниками и погранцами, когда они при исполнении, глупо и неполезно для здоровья.
— Докладываю, — говорит хриповатый голос, — морг заперт, в форточку видно, как четыре покойника в гражданской одежде и пятый — в медхалате — поедают шестого. С аппетитом. Остальные наблюдаемые покойники ведут себя прилично. Сроду такого не видал, и зрелище поганое.
Далее собеседник выдает грамотно составленную тираду, не относящуюся к делу, — видно, чтоб душу облегчить, — и передает трубку братцу.
— Ну вот так. Двое из троих патрульных блеванули, полюбовавшись, а они всякие виды видели. Так что зрелище пикантное. Что еще добавить?
— Мне на работу пора. А ты, когда они начнут двери открывать, не лезь вперед.
— И не подумаю. Им сказал, чтоб с кинологом приехали. Полезно будет надеть этот собачий прикид… ну в котором собак дрессируют. Но есть сомнения. Гутковский — он немного отморозок, считает себя пупом земли и больше всего боится, что кто-то в его крутизне усомнится. Так что не уверен, что тут все будет пучком… Но я поостерегусь. Все, удачи! Связь кончаю! Да и сам поостерегись!
Вылез я из дома такой груженый, что чуть не влетел под колеса на перекрестке. Облаяли, и, к сожалению, заслуженно — попер на красный самым дурным образом. Потом ловил ртом ворон и почти пропустил зеленый.
Не, так дело не пойдет — надо встряхнуться. Вот и маршрутка кстати. Водитель «шайтан-арбы» сегодня не слишком джигит, почти нормально водит.
Что там у братца? Что там у него может быть? Если все это не бред… К слову, может, это я свихнулся, а свой бред украсил братцем с его бредом? Может, сплю?
Закрываю глаза, трогаю руками подлокотник. Выше стекло. На пальцах остается внятный слой пыли. Открываю глаза — так-таки «газель». Ущипнул себя за руку — больно. Ущипнул сильнее — еще больнее, но ничего не поменялось. Интересно, а как понять, что у тебя бредовое состояние? И почему бы в бред не включить боль от щипков?
На подходе к поликлинике ощущение бреда усилилось. Стоянка для автотранспорта почти пустая — сроду такого не было! И ни одной машины «скорой помощи»! А они всегда ставили свои таратайки здесь, хотя официально их служебная стоянка с другой стороны подстанции. Но им тут удобнее и на пару десятков шагов ближе, потому всегда с ними были свары. А тут пусто.
Дальше — больше. Двери заперты, стоит кучка посетителей и посетительниц — человек пять, — галдят, дербанят в звонок, но явно без результатов.
Чертовщина какая-то.
Отхожу назад — о, со второго этажа на меня кто-то смотрит, машет рукой и исчезает в глубине кабинета. Подхожу к двери, с трудом пробиваюсь поближе сквозь эту толпу, созданную всего пятью человеками, — меня заподазривают в разных черных помыслах, но объясняю, что я врач, и, на мое счастье, кто-то из пяти меня узнает.
В тамбуре за дверями появляется наш гошник Сан Саныч. Вид у него жуткий — лицо серое, мокрое, волосенки прилипли к коже и, чего никогда не видывал у него, подмышки халата промокли от пота двумя здоровенными полукружьями — чуть не до пояса. Сам халат изгваздан в грязи, здорово замаран кровью и порван. В руке Сан Саныча палка от швабры и вид злобно-грозный.
Приоткрыв дверь, он тут же напустился на тетку, стоявшую самой первой:
— Я тебе, дура, уже третий раз говорю: поликлиника закрыта, у нас опасная инфекция и до проведения полной дезинфекции поликлиника работать не будет! Тебе палкой по башке твоей дурной врезать, чтоб поняла?
— Доктор, ты полегче, — заступается за тетку мужичок средних лет, — нехорошо так орать!
— А три раза подряд толковать одно и то же хорошо? Идите вы все отсюда подобру-поздорову, а то сами заболеете! Заболевание смертельное и легко передается!
— Мне назначено! — визгливо и как-то привычно вопит тетеха.
— Шваброй тебе, дура тупая, по башке назначено. Сейчас выпишу! — звереет милейший и добрейший обычно Сан Саныч.
Между тем из пяти страждущих двое улетучиваются. Мужичок, видя это, тоже смывается.
Сан Саныч и впрямь трескает бабу по башке палкой, отчего баба затыкается в своем базлании, ловко разворачивает ее спиной и молодецким пинком посылает с лестницы в кусты. Шмякнувшись, баба быстро вскакивает и с визгом улепетывает…
— А вы чего, особого приглашения ждете? — поворачивается он к последней посетительнице.
— Хочу узнать, что за инфекция и что рекомендуете делать для профилактики, — довольно спокойно отвечает пожилая женщина.
— На манер бешенства. Передается при укусах. Смертельная. Потому подальше держитесь от ковыляющих неровной походкой, от тех, кто укушен, на ком кровь. От меня, например, держитесь подальше. А еще опасайтесь мертвецов или похожих на них. И лучше эвакуируйтесь пока из города.
— Спасибо, — кивает женщина. — Почему надо опасаться мертвецов? Заразны?
— Заразны. Особенно после того, как воскресают. Не убедился бы в этом кошмаре сам — не поверил бы. А теперь извините, времени мало, надо сдать дела коллеге.
Посторонившись, пропускает меня в тамбур, ответно кивает женщине и лепит состряпанную второпях надпись: «Поликлиника инфицирована! Не входить! Опасно дл жизни!»
— Вы букву «я» пропустили в слове «для», — чтоб хоть что-то сказать, говорю ему.
Он машет рукою — фигня! Быстро идет внутрь поликлиники.
В вестибюле как Мамай прошел — какие-то бумажонки раскиданы, шапка затоптанная валяется, шлепанцы чьи-то… Сразу за регистратурой на лестнице здоровенная лужа крови, уже свернувшейся в студенистую массу…
Волокли кого-то — следы ведут в комнату отдыха…
— Куда идти? — спрашиваю Сан Саныча.
— В кабинет начмеда, — отвечает на ходу.
Кабинет спрятан под лестницей. Почему так — не знает никто, но начмеду этот кабинет был чем-то мил. Захожу. Хозяйки нет, разгромлено и тут все.
Сан Саныч мнется. Понимаю, что ему не хочется свежему человеку заявлять, что мертвецы воскресают… Прихожу на помощь, коротенько рассказываю про беседу с братцем. Вздыхает с облегчением. Но без радости. Какая тут радость.
— Значит, это не только тут у нас. Вкратце — у Люды Федяевой на приеме умер пациент. Она кинулась оказывать ему помощь. Первая помощь, реанимационные меры — как положено. Через пять минут этот пациент сожрал у нее губы и щеки — дыхание рот в рот, тянуться не надо. Одним махом. Дальше было совсем паршиво: пока его вязали, перекусал с десяток пациентов и четверых наших сотрудников. Люду Бобров повез на своей «мазде» в Джанелидзе. Пациента запихали в багажник — был шанс достать куски тканей у него из желудка, а хирурги там в ожоговом хорошие. Потом Бобров нам отзвонился и визжал нечеловеческим голосом: Люда по пути умерла, а когда он остановил машину, ожила и стала рвать на себе бинты и пыталась его схватить. Он из машины выскочил и позвонил нам. Сроду бы не подумал, что Бобров может визжать!
Да уж. Кто-кто, а Бобров… Он был всегда подчеркнуто энглизирован, невероятно аккуратен и держался как лорд. Даже галстук по торжественным дням надевал не селедкой, а бабочку. И в его парадную одежду входил смокинг — настоящий, с шелковыми вставками. Говорил всегда вполголоса, очень сдержанно… А тут визжал!..
К Федяевой он относился явно с симпатией… Красивая она была, Федяева… Тут я представляю себе ее лицо без губ и щек, и меня передергивает.
— Его спасло то, что она была забинтована весьма плотно и пристегнута ремнем безопасности. Так он ее в машине и оставил. А у нас пошло веселье дальше. Еще один пациент перекинулся — из сильно покусанных. Ему уже никто рот в рот дышать не стал, простынкой накрыли. Начмед пыталась связаться со спецсантранспортом, но там сообщили, что они временно не работают: практически все экипажи не вернулись, а которые вернулись — нуждаются в психологической помощи. Со «скорой» та же песня, у них за ночь потеряно до двух третей бригад… Стоянку пустую вы заметили. Пока возились, покойничек-то восстал из мертвых. Нашлась добрая душа, кинулась ему помогать — тут медсестрички недоглядели. Добавилось еще несколько укушенных. И ваш покорный слуга туда же: прибежал на визг, не разобравшись. С начмедом вместе…
Сан Саныч подтянул жеваную и грязную штанину — да, за икру его тяпнули основательно, повязка здорово набухла от крови, глубокая рана, — значит, кровит сильно…
— В общем, ситуация такая. Дрянь эта передается с укусом. Воздушно-капельным путем, похоже, не передается, да и не дышат мертвяки и не чихают. Убитые или смертельно раненные обращаются минут через пять — десять. Но тут возможно, что на холоде и подольше будут обращаться. Могу судить только по своим наблюдениям — а у нас в поликлинике жарко. Тяжелораненые (было трое таких) протянули полчаса-час. Раны смертельными не были. Кровотечение остановили, — в общем, состояние было стабильным. Легкораненые — не знаю. Некоторые умерли уже через три-четыре часа. Также не знаю, есть ли шанс на выздоровление. Пока надеюсь, что есть. — Сан Саныч криво и жалко ухмыльнулся. — Но самочувствие у меня омерзительное — хуже, чем при тяжелом гриппе. Если начну помирать — никакой реанимации, оттащите в ближайший кабинет и заприте. Зомби туповаты — даже за ручку дверь открыть не могут. Но это вам и без меня есть кому рассказать. Сейчас что важно… Первое — Валентина Ивановна Кабанова сейчас работает в лаборатории. Ключи у нее есть, телефонная связь есть, туалет есть и еда с питьем — благо буфет в том же флигеле. По ее просьбе Зарицкая сбегала в зоомагазин за углом, скупила все клетки и всех грызунов. Сейчас Валентина пытается узнать о новой напасти что возможно. По ее словам, ей еще на ночь работы. Теперь забота о ней — на вас. Она вас учила, и вы ей, в общем, обязаны. Обещайте, что примете все меры по обеспечению ее безопасности!
— Обещаю, конечно. А…
— Некогда, слушайте, вопросы потом. Теперь второе. Я собрал все стоящие медикаменты из нашего аптечного киоска. Не что-то особенное, но не забудьте сумки — они у входа во флигель. Вот дубликат ключа. Номер телефона лаборатории у вас есть. Третье. Вы ведь живете в центре? — Я кивнул. — Так вот, я не рекомендую туда возвращаться. Общественным транспортом не пользуйтесь. Особенно метро. Лучше поймайте частника и отправляйтесь ко мне домой. Сына и жену я предупредил. Адрес вот. Родителей тоже заберите из центра. Брат ваш вряд ли в скором времени выберется из Петергофа. Если все пойдет по оптимистичному сценарию, будет введен карантин, чрезвычайное положение с комендантским часом, патрулирование улиц и особо опасаться за целость имущества не придется. Если пойдет так, как я подозреваю, — в центре будет сложнее выжить. Там тесно, а вот зомби будет много. В спальном районе удрать от зомби куда проще. Только лестничные площадки разве что. Места у нас хватит, худо-бедно есть ружье, и вдвоем с моим сыном вы уже сможете изобразить хотя бы пародию на парный патруль. Четвертое. Тут все мои лекции по гражданской обороне, правилах эвакуации, немного по выживанию и еще я накидал некоторые свои соображения. Чем черт не шутит — вдруг и пригодится. Тех зомби, кого удалось обезвредить, я затащил в кабинеты без оборудования. Кабинеты помечены — маркером написал, что внутри зомби. Это на случай, если потом приедете за оборудованием. Что еще? А… Вспомнил! Идемте!
Дыша, как загнанная лошадь, Сан Саныч поплелся по лестнице. Свернул к закутку, где обычно хранился всякий «очень нужный хлам». Там же была конура три на три метра почему-то с мощной обитой жестью дверью. Хранились там несколько старых, еще советских, ящиков с противогазами (давно списанными) и старый телевизор. Щелкнув замком, Сан Саныч опасливо приоткрыл дверь. Глянул в щелку и открыл пошире. На полу конуры довольно активно зашевелились лежавшие там тела — пятеро в бывших утром еще белых халатах. Я узнал Постникову — по ее телосложению, которого бы на троих хватило с избытком, и Васильченко, несмотря на то что головы у всех лежащих были туго в кокон обмотаны скотчем. Приглядевшись, убедился, что все пятеро увязаны очень плотно — простынями, скотчем, бинтами и прочим, что, видно, под руку подвернулось.
Сильно воняло, — должно быть, разлитым второпях ацетоном.
— Зачем это вы меня сюда привели, Сан Саныч?
— Вам стоит на них посмотреть поближе. Я чуть в штаны не наложил, когда впервые увидел. И растерялся. Вам это нельзя себе позволить — цена ошибки большая слишком. А обездвижил я их и обезопасил от души. Убедитесь, что у них упала температура тела, нет пульса, дыхания, и — главное — гляньте им в глаза. Это важно!..
Через минуту, выполнив все, что он велел, я почувствовал, что взмок как мышь. И действительно, — взгляд у обращенных был… Не описать… Ненависть в чистом виде, не живая ненависть, инфернальная какая-то. И даже не ненависть, просто такое чужое… Черт, не описать… Голливуд бы дорого дал, чтоб такое воспроизвести. Да шиш такое изобразишь… Мороз по коже… Ловлю себя на том, что оцепенел, с трудом стряхиваю это мерзкое состояние.
В остальном трупы как трупы. Кожа грязно-воскового бело-зеленоватого цвета. Затеки складок кожи на уши, как обычно у покойников — когда лицо смякает и обвисают ткани. Холодные, комнатной температуры.
Не дышат, сердца не бьются.
Только вот двигаются и стараются освободиться.
Действительно, впору в штаны класть…
Когда мы выходим за дверь и замок щелкает, я чувствую словно гора с плеч… И — выходил я спиной вперед, вертя головой на триста шестьдесят градусов.
— Это вы правильно головой вертите, — замечает Сан Саныч. — Теперь так всегда делать придется. Привыкайте.
Возвращаемся в кабинет начмеда. Сан Саныч с оханьем плюхается на диванчик. Переводит дух. Ему заметно хуже. Пот с него градом катит. И одышка.
— Теперь спрашивайте, что хотели.
— Почему вы считаете, что дела пойдут по худшему сценарию?
— Не только начмед звонила. Я тоже звонил. Считаю, что ситуация катастрофичная. Ситуация меняется в худшую сторону стремительно: один мертвяк — и поликлиники нет. И с десяток инфицированных разбежалось. Придут домой, нарежут дуба — и обернутся… Здравствуйте, девушки! В ФСБ вежливо проигнорировали. В Смольном попросили не хулиганить. А в нашем отделении милиции, — наоборот, у них с ночи лиса полярная пришла. В Комитете здравоохренения никого из начальства нет и никто ничего не знает и знать не хочет. Из соседей только стоматологи отозвались — их главный прибегал, смотрел. В райздрав я все доложил, но не уверен, что восприняли правильно. И все. Тут надо очень жестко и круто действовать. Не вязать, как мы тут корячились, а вышибать мозги. Мне пришлось топором пожарным махать. Пациентам по головам стучать, знаете, не сразу получилось. Так вот, они вроде бы не чувствуют боль. Могут на сломанной ноге ковылять. Дыра в грудной клетке совершенно им не мешает. А вот при разрушении головного мозга успокаиваются окончательно. Нет, вы так не смотрите — топор я вам не дам. Он весь в кровище, а я не знаю, когда у их крови заразность истекает. Это вам завтра скорее Валентина скажет.
Сан Саныч говорит торопясь, — видно, что старается успеть сказать как можно больше. А речь стала невнятной, заметно невнятной. Нет, понять можно без проблем, но, еще когда я пришел, дикция у него была отличной. А сейчас уже мямлит.
— Если обращаются все покойники, то считайте сами — за день помирают пара сотен петербуржских жителей. А что такое геометрическая прогрессия — сами знаете. Притча про султана, пожелавшего вознаградить изобретателя шахмат: на первую клеточку одну монетку, на другую — две, и так далее… А тут еще получается, что те же крысы и хомяки заражаются на раз — Валя мне звонила… Сколько в Питере дохнет крыс в день? Будут ли они нападать? А собаки? Кошки? Правда, это была единственная новость, которая меня порадовала, хотя это и нелепо звучит. Я боялся, что это, например, генетическое оружие. И что мы тут будем вымирать, а потом придут свеженькие европейские цивилизаторы и дезинфицируют пространство… А так всем будет капут… Короче, войск на улице нет. И ближайшие дни не будет. А когда соберутся — будет поздно. Совсем поздно. Но вы постарайтесь выжить. Я сейчас прилягу, устал я… А вы через полчасика позвоните, у Валентины уже будут первые результаты. В регистратуре телефон — обзвоните всех, кто вам дорог, предупреждайте. Не бойтесь показаться смешным. На это плевать…

Сан Саныч мешком валится плашмя. Переводит дух… Бормочет:
— Куртка у вас легковата… Возьмите вон ватник, от сторожей взял. Он чистый… Ну идите…
Беру ватник, встаю. Он приоткрывает глаза. Смотрим друг на друга.
— Думаете, я геройствую? Нет, я посмотрел — от этой заразы умирают тихо и спокойно. Без агонии. А так страшно, конечно. Но куда ж деваться… Сам родился, сам и помру. Бумаженции мои не забудьте! Вот на столе рядом с вами.
А ведь и впрямь чуть не забыл. Беру пару картонных допотопных папок с ботиночными шнурками.
— До свидания, Сан Саныч! Спасибо. За все.
— Нет уж, скорее прощайте. Новому свиданию со мной, боюсь, вы рады не будете. А бить по голове хороших знакомых и коллег… У меня, например, не получилось. Все. Ступайте.
И я ступаю. Прикрываю дверь. Щелкает замочек. Действительно — все.
Теперь звонить… Кому? Олька в Хибинах со своими балбесами. Связи с ними нет. Значит, по порядку с буквы А в записной книжке… Нет, сначала все же родичи и други. И подруги…
Через полчаса на пальце мозоль. Набираю номер лаборатории. Гудки. Наконец трубку берут:
— Да.
— Валентина Ивановна, это я. Сан Саныч просил за вами присмотреть. Позволю себе заметить, что в вашем положении неосторожно так поступать… Вы же сейчас не только за себя отвечаете, но и за своего ребенка.
— Именно потому я тут и сижу с мышами. Я должна знать, что нам угрожает, и тогда и ребенка смогу защитить внятно. Как Сан Саныч?
— Плох.
— Понятно. Очень жаль. Я вас хочу попросить сделать одну вещь — он не успел.
— Слушаю.
— Зайдите, пожалуйста, в детский садик, что у нас напротив. Предупредите там.
— Лучше я им позвоню.
— Нет. Я им звонила, но, видимо, они все на прогулке — я вижу детишек за забором.
Честно говоря, я еще не всем отзвонился. Но тут детишки. Ладно, минута делов. Это быстро.
Ключ торчит в замке. С той стороны входа никого. Должно быть, не принятые еще посетители нашей поликлиники поумнели. Ну и славно. Запираю дверь и мелкой трусцой обхожу здание. Теперь обогнуть голые кусты, а там и вход.
Черт! Я чуть не пролопушил критически — в последний момент боковым зрением увидел движение и рефлекторно дернулся. Чистенько одетый старичок без верхней одежды и в наших синих бахилах промазал ручками на сантиметры. Я его не заметил — пенсионеры одеваются неброско, он как-то в кустах да на фоне забора замаскировался.
Дергаю в сторону от входа. Не нужно его туда вести. Я вот сейчас через забор прыг!
А тебе, дедок, шиш!
С «через забор прыг» получилось позорище — я завис. Некоторое время сучил ножками, стараясь зацепиться за гладкий бетон, потом меня прошиб ужас оттого, что сейчас подоспевший дедок вцепится мне в ногу. Я перевалился через забор и совсем не так, как полагал, шмякнулся на землю, аж дыхание перехватило. Чисто тесто. Тесто мягким местом…
Теперь быстро найти воспитательницу, вход заблокировать, потом разговаривать. Не видно воспиталки, весталки-воспиталки… А детишки рядом — вон копошатся, поросята.
— Дети! А где ваша воспитательница? — самым своим добрым голосом спрашиваю у крошек. Одно чадо в ярчайшем желтом комбинезончике поворачивается. Я еще продолжаю идти к детям, когда второй раз за эти пару минут меня прошибает ужас.
То есть я вижу, но разум отказывается правильно оценить виденное. Милые дети жрут что-то. Судя по шерсти, обычную кошку. Серенькую полосатую котейку. И я их заинтересовал явно сильнее, чем котярка. Потому как они довольно шустро кидаются ко мне. Нежить чертова! В ярких комбинезончиках, с оплывшими грязными личиками…
Думать некогда, надо тикать. Тикаю изо всех сил. Мельком вижу открытую настежь дверь детского сада. Детишек добавляется, но у них ножки коротенькие, и я бегу явно быстрее.
Пытаюсь прикинуть, где пасется дедок, и, забирая в сторону от него, опять же кидаюсь на забор.
На этот раз адреналин помогает — перемахиваю хоть и не ласточкой или там Бэтмэном, но весьма прилично. Далее рывком до дверей. Ключ — как и полагается в такой момент — вылетает из пальцев и, звякая, скачет по ступенькам.
Это мое большое счастье, что никого рядом нет. Вдалеке, правда, ходят прохожие, я их вижу, но за кустами не пойму — ковыляют они или еще идут нормально.
Забравшись внутрь поликлиники, встаю в позу «зю» и дышу аж с хрипом. Всего-то пробежал — ничего, а дышать нечем. До слез нечем. Надо собой заняться — мяконький слишком стал. Пухленький…

Звоню Валентине. Объясняю ситуацию.
Молчит.
Потом спрашивает:
— Можем ли мы что-нибудь сделать?
Отвечаю:
— Присоединиться к детишкам.
— Это не выход. Позвоните пока на телевидение и на радио. Может, это поможет.
— Хорошо, попробую.
Далее следующие полчаса самые бесполезные в моей жизни. Занятые ребята из мира шов-бузинесса даже не утруждают себя выслушиванием. Один, правда, выслушал. Попросил принести ему такой же травы, которой я накурился. Не выдерживаю и матерю его. Тоном знатока он уведомляет меня, что я и в этом лох…
Дас ист аллес!
Пытаюсь убедить Валентину, что вечером родители заявятся за детенышами в садик — и у нас к утру тут будет от зомби не отмахаться. Она непреклонна. Ей нужно провести все задуманные эксперименты. Для этого нужно еще минимум двадцать часов. Она уверена, что это очень поможет нам в дальнейшем.
И тут финиш. Она из Архангельска. А тамошние если что решили, то их уже не подвинешь. И ведь не бросишь же, хотя «не мать, не жена, не любовница». Просто хороший человек, врач отличный. Когда пришел сюда совсем зеленым, она взяла надо мной шефство, натаскивала. И хорошо натаскала. Придется завтра сюда организовывать спасательную экспедицию… А сильно не хочется сюда возвращаться завтра… Но придется.
Ладно. Надо дозвонить книжку. Когда заканчиваю, словно мешки грузил — так вымотался.
Зато уже вытанцевался примерный текст — новая инфекция похожа по действию на нейротоксин рыбы фугу, далее как у гаитянских зомби, только поражение головного мозга глубже и зомби агрессивны. Процентов семьдесят мне явно не верят. Ну и ладно. Если хоть чуток будут осторожнее, уже хорошо. Черт, да будь это нормальная эпидемия — чумы, холеры, оспы, — куда бы проще было. А тут времени на каждый звонок уходит до жути много… И, похоже, впустую.
Звоню братцу. Ему некогда — вот-вот приедет начальство. Кратко рассказываю выжимку из узнанного от Сан Саныча и Валентины. Говорит: «Пасиба», — и отключается.
Тут только до меня доходит, и я снова обзваниваю тех, у кого дети. Рассказываю про садик, в котором я так бурно развлекался. Прошу отзвониться — убедиться самим. Это срабатывает сильнее…
Попутно просматриваю бумаги, доставшиеся мне в наследство от Сан Саныча. В самом начале лежат деньги — видно, что он выгреб все купюры из кошелька. Немного, несколько тысяч, но бедному вору — все впору.
Дальше записка, написанная его аккуратным писарским почерком:

«Итак, зомби.
Что известно: в отличие от фильмов, это реально.
Особый интерес:
1) что за возбудитель — пока неясно;
2) пути передачи — точно, что со слюной при укусе, возможно, что и при попадании крови или слюны на слизистые (глаза). Другие пути передачи неясны — не видел;
3) физиология зомби, срок жизни — неизвестен, хотя тут ясно, что вроде идет разложение, просто обязано идти; вопрос, как разлагаются живые мертвецы, неясен, иначе была б надежда, что при разложении, как положено нормальным мертвецам, они через год скелетируются и саморазвалятся. Также важен вопрос: как реагируют на холод и прочие погодные явления. По идее, как холоднокровные, должны на морозе замедляться;
4) функции восприятия — видят, чувствуют запах и слышат, возможно, что есть и какие-то сверхъестественные возможности чутья;
5) могут кооперироваться, имеется слабый интеллект. На уровне насекомого.
Таким образом:
1) надо защищаться от укусов и попадания слюны и крови на кожу и слизистые;
2) надо быть отличимым от зомби, чтоб свои не подстрелили по силуэту, когда до этого все же дойдет. Должно дойти;
3) надо быть мобильным (если кто бегал в ОЗК и противогазе — тот поймет). Потому рыцарский доспех, например, не вполне подходит. Разве что рукавицы и наручи.
Таким образом:
1) оружие отечественное, посовременнее. Или что есть. Все, чем можно проломить череп. Тут мудрить нечего;
2) защитная одежда — из пластиковых пластин типа защиты хоккеистов или защитных костюмов мотоциклистов с использованием кевлара. (Всегда удивляли киношные тупицы, бегающие по магазину от зомбаков и не догадывающиеся хотя б кожаную куртку со шлемом и перчатками надеть.) Неплохи ватные штаны и ватники — без вопросов. И прочные перчатки, — например, кольчужные, как у мясников. В первую очередь — перчатки. На ноги — сапоги с высокими голенищами. (Были б на мне яловые сапоги сейчас!!);
3) маскировка бесполезна, наоборот, нужны кислотные яркие цвета для распознания своих, также добавка светоотражающих элементов и, возможно, светодиодов, на каске например;
4) шлем пластиковый с гибким назатыльником, закрывающим шею, и прозрачным щитком. Противогаз в данном случае не годится — в нем очень тяжело находиться долго, никудышный обзор и очень трудно целиться. И раз они легко прокусывают кожу, противогаз, скорее всего, тоже прокусят;
5) причиндалы и прибамбасы — да проще всего взять имеющиеся на вооружении.
Использовать разгрузки. И добавить сухарную сумку. (Это шутка!) Не забыть фонарик.
Вкратце так. Последнее — запах. От зомби пахнет словно бы ацетоном. Даже, скорее, воняет. Если продолжат разлагаться, через год их не будет, скелетируются…
Но к запашку придется привыкать.
И совсем последнее — воду не любят. Одного санитарка обдала водой из ведра — потерял ориентировку, стал отступать. Запомнить.
Удачи вам всем!»

Далее материалы по эвакуации. Что брать с собой. На что — особое внимание.
Ну да, эту лекцию я помню. Он вообще здорово вел занятия. Даже странно для ГО…
Уходя из поликлиники, стукнул в дверь кабинета начмеда:
— Сан Саныч?
— Еще живой! — Но уже совсем тихо и невнятно, сквозь кашу во рту.
— До завтра!
— Удачи!
Теперь, по лекции судя, три задачи: обеспечение безопасности, вода, еда.
Домой я все-таки заеду. С семьей Сан Саныча можно и позже познакомиться.
Мне почему-то хочется оттянуть момент рассказа о Сан Саныче…
Он ведь еще жив… А вдруг? Может, ему повезет?
Опасливо косясь на тылы поликлиники — с детским этим садиком, — дурацкой трусцой выбираюсь на улицу. Чего-то я хотел… Точно, еще вспышкой проскочило, когда я на заборе болтался, спасаясь от старичка-инфарктника…
Вот, вспомнил. Оружейный магазин. У меня даже есть лицензия на газовое и травматическое… Я к ним несколько раз заходил — это около одной остановки отсюда.
Помещение маленькое — один зальчик. Продавец узнаёт, ухмыляется, — видно, я им надоел, ковыряясь в десятке образцов «оружия самообороны». С другой стороны, им скучно — покупателей нет, и они не прочь почесать языки.
Выкладываю им вкратце про поликлинику, садик и инфекцию. Я, конечно, альтруист, но у садика именно об оружии я подумал. Худо-бедно армия за плечами. Дельный ствол с боекомплектом, очень полезная штука в разговоре. Особенно с таким феноменом, как живой труп.
По-моему, не верят. Ясен день, я и сам утром не поверил. Но у меня есть козыри.
Предлагаю уже привычно: связаться по телефону, например с санспецтрансом, позвонить в поликлинику — Валентине в лабораторию — и в детсадик. Или гонца туда отрядить.
Пожилой, с отеками под глазами — явно почечник, спрашивает, кто я по профессии.
— Врач, — отвечаю.
— Хороший врач?
— Достаточно хороший, чтоб сказать, что у вас почки не в порядке.
— Ну так это у меня на лице написано.
— Не все прочтут, однако, — в тон ему отвечаю.
— Это да. И что вы предлагаете делать?
— Я и сам не знаю. Обзвонил по телефону всех своих. В детсад зашел. Ну а после детсада к вам. Думаю, вам стоит своими глазами глянуть. И за телефоны взяться. А там — по плану.
— Какому плану?
— Эвакуации со спасательными работами, какому же еще.
Сероглазый рослый парень из отдела, где всякая рыболовная всячина, подумав, заявляет, что пойдет разведает, если остальные не против. Если что, то он сегодня еще не обедал, заодно еду прикупит…
Понимаю, что это «если что» означает — не верит мне парень, но ему любопытно все же.
Остальные соглашаются даже как-то с облегчением. Парень ловко проскальзывает в дверь, — видно, что, в отличие от меня, он за своей формой следит. Походка пружинистая, двигается красиво… Пожилой почечник тем временем удаляется в подсобку, — должно быть, телефон у них там. Слышу невнятный бубнеж.
Неловкая пауза. Крендель, стоящий перед стендом с охотничьими ружьями, ухмыляется.
— Небось к нам из чистой альтруизьмы зашли? — довольно ехидно спрашивает он. Мужик он непростой, с подковырками все и подначками. Хотя то, что в оружии разбирается отлично, я уже давно заметил.
— Ну и из альтруизьмы тоже. В конце концов, я вам за последнее время достаточно много надоедал.
— Ага, по травматикам уже можете статьи писать. Кстати, может, прикупите чего? Очень, знаете ли, может быть кстати.
Вообще-то это мысль. Правда, денег у меня с собой негусто. А из всего предлагаемого набора искалеченного оружия (а травматики — это именно инвалиды от оружия, специально изуродованные и ослабленные) разве что «хауда» симпатичен — обрез бракованной двустволки все же, с учетом нынешней, еще большей кастрации по требованиям Минздрава к мощности выстрела, достаточно силен. Да и патроны обычные у него (хотя тоже обрезанные окурки) — с нормальными капсюлями…
Зомби, конечно, такая дрянь не убьет… гм, как убьет — зомби же и так мертв. Не годится «убьет». Как сказать-то лучше? О, упокоит! Точно — упокоить зомби такая фигня, как «хауда», не сможет, но вот сбить с ног или атаку остановить на секунды — вполне. Правда, стоит этот дурацкий обрез с ослабленными всеми деталями и извилистой дырой в стволах совершенно безумно. В этом же магазине среди нескольких нарезных стволов стоит и К-98 — тот самый, вермахтовский, и стоит почти вдвое дешевле.
Перехожу к прилавку с травматикой, газовиками и прочей похабелью. Полный низенький продавец показывает в улыбке все свои пятнадцать зубов, — дескать, опять пойдет волна вопросов от въедливого клиента, который никак не хочет стать покупателем.
— Если все рассказанное вами — правда, то лучше б вам брать не пукалки, а нормальные стволы. Они и от зомби, и от людей лучше работают. А то, что тут у меня, — это для глубоко мирного времени.
— Так разрешение у меня только на травматик. Может, взять «хауду»? На первое время?
— Третьим дурнем будете, кто «иудейскую двустволку» купил. Правда, те брали с деревянными деталями, а тут только пластик остался. Ну вольному воля, спасенному рай. И патроны? — Продавец подмигивает и одергивает полосатый свитер нелепой расцветки.
— Сейчас, наличность посчитаю.
Оказывается, что с наличностью-то у меня неважнец. Вспоминаю про тыщи Сан Саныча. Еле-еле хватает на обрез и пачку патронов. Жаба душит неслыханно, но тут вспоминаю старичка-пенсионера в кустах. А, жизнь дороже! Начинается возня с оформлением чека, записью в разрешении и прочая…
Почечник так и бухтит в подсобке, ехидина зачем-то открыл свой стеклянный закром и возится со снятым оттуда жутким агрегатом — этакий АК-переросток, судя по всему гладкоствол, и, похоже, двенадцатого калибра… А я получаю в руки тяжелую и весьма невзрачную картонную коробку: что касается оформить тару — у нас это непревзойденное умение… Собираюсь зарядить обрез, но тут оба продавца — и полный в свитере, и ехидный, — как сговорившись, настоятельно не рекомендуют этого делать.
— Знаете, если вы сказали правду, — это одно. А так… вы ж «Терминатора»-то смотрели? Не надо заряжать пока, — деликатно вразумляет меня пухлый продавец.
— Ну вы ж видели мое разрешение, записи в журнал сделали, да и застрелить я вас не смогу!
— Береженого, знаете… Если вы все придумали, то мало ли что… А сумасшедших сейчас еще по суду сумасшедшими признавать надо… Вы не обижайтесь. Вот Серега вернется, подтвердит ваши слова…
Проходит еще несколько минут. Ехидный все еще роется у себя, повернувшись к нам спиной, пухлый выжидательно посматривает на двери.
Несмотря на то что мы все ждали возвращения Сереги, первым удивил почечник — он вылез из подсобки, мокрый как мышь, и, обведя зал тяжелым взглядом, заявил:
— Спасибо, доктор. Похоже, что вся та чушь, которую вы тут городили, — правда. Началось, похоже. И такое, что хрен поймешь.
В этот момент и Серега влетел в дверь. Видно было, что он несся во весь опор. Дыхалку он себе сбил и потому, согнувшись и пыхтя, стал выдавать:
— В детсаду все дохлые… Ходят… Кошку не видел… Но мордахи в крови у многих… А старичок, сука… Хорошо, предупредил…

Ехидный подает ему стаканчик с водой. Серега немного отдышался и сообщает, что видел не меньше полутора десятков мертвяков разного пола, возраста и степени укушенности. У него на глазах старичок схватил и укусил тетку, приехавшую, похоже, за дитёнком в этот чертов детсадик… Он пытался тетку остановить до этого, но она его послала и шарахнулась как раз пенсионеру в лапки. Серега стыдливо признался, что и он деда не заметил сгоряча, тот стоит совершенно неподвижно… Он пытался тетке помочь, но она отбивалась и от него тоже — в итоге старичок крепко тяпнул тетку за ухо… А дальше тетка ломанулась в детсад, за дитенком похоже. Серега еще рванул от старичка в сторону, но дедок как корни в кустах пустил и за ним не двинулся.

Молчание нарушает ехидный из охотничьего отдела — он поднял тот самый передел АК и спокойно передернул затвор. Все уставились на него. И я в том числе.
— Мужики, как говорят в фильмах — ничего личного. Не дергайтесь, и все будет путем, убивать вас и в мыслях не держу, но и вы мне не мешайте. Я человек порядочный — беру эти шесть стволов и четверть патронов. Так что и вам хватит. Я уезжаю отсюда к себе, а вы смотрите сами. Зиновию передайте, что, если все устаканится, верну стволы и откупного дам. Только, думаю, ни хрена не устаканится, а будет тут жопа. Сейчас родители за своими дохлыми детишками приедут, вы их хрен остановите, и все папы-мамы вляпаются по самое небалуйся. И так по всему городу. И не кидайтесь на меня. Не стоит.
— Витя, ключи где от витрин и замков? — удивительно спокойно спрашивает старший.
— Я ж не сука последняя, Николаич, — так же спокойно отзывается Витя, на этот раз без малейшего ехидства. — Я их заныкал под прилавком. За пять минут отыщете. А вы, доктор, не вздумайте мне из этой дуры в спину стрелять, по-человечески прошу. Вас-то я тем более убивать не намерен, лично от меня вам спасибо, что предупредили. И если мои коллеги не совсем дураки, то и вам ствол достанется. Желаю удачи!

Спиной он так и не повернулся, выходит, хотя и опустил ствол немного, но ситуацию держит. Мы смотрели друг на друга, пока он садился в довольно крепкий УАЗ, закидывал здоровенный рюкзак со стволами и патронами — тяжеленько ему было, но справился. Машина, стоявшая как раз под окнами магазина, берет с места в карьер. Перевожу дух.
Николаич без промедления начинает рыться в хозяйстве беглого. Серега разинув рот стоит посреди зала. Пухлый одергивает на себе дурацкий полосатый свитер и говорит:
— Вот видите, хорошо, что не зарядили. Пальнули бы в Витьку, а он бы в ответ… Хоть он и сукота оказался, а стрелок отличный.
Почечник Николаич наконец бренчит найденными ключами, лезет в стенд и снимает довольно невзрачную винтовку, судя по тонкому в сравнении с гладкоствольными пушками стволу. Сопит, лязгает патронами. Поворачивается к нам, до меня доходит, что эта в общем небольшая на фоне монстров в витрине винтовка — переделанный СКС.
— Получается, эта сволочь взяла действительно четверть патронов. Самых ходовых и нужных. Все гамно двадцатого и шестнадцатого калибра оставил, а вот двенадцатый калибр выгреб почти весь. И по-нарезному те же песни. Ну и хрен с ним, сюрвайвелистом недоделанным. Теперь весь вопрос, что дальше делать.
— Мне завтра надо будет докторшу забирать из поликлиники. Хотел бы, чтоб вы мне в этом помогли. — Господи, до чего это глупо звучит!
— Очумели? Почему не сейчас? — искренне удивляется Николаич.
— Она ставит эксперименты на грызунах. Закончит завтра. Результаты, судя по всему, будут очень важны в дальнейшем — и для вас тоже. Потому прошу помочь. Кстати, мысль покинувшего нас Вити мне очень понравилась. Мне нормальное оружие куда как пригодилось бы. Полагаю, грабежи сейчас пойдут валом.
— … — в сердцах вырывается у Николаича, — так что, крысы, значит, тоже заражаются этой дрянью? Тоже оживают?
— Да, грызуны оживают. Это мне она уже сообщила. Но, судя по всему, будут и еще сурпризы.
Николаич смотрит на кассиршу — глупенького вида молодую женщину, которая все это время так и просидела манекеном с полуоткрытым ртом. Вместо заливистой тирады он переводит взгляд на Сергея. Тот оживает:
— Я, похоже, с Витькой согласен. Тикать надо отсюда. Делим стволы — и дергаем. В большом городе совсем все плохо будет. Только зря он один дернул. Надо вместе держаться.
— Так, а что Андрей скажет?
— Введут карантин, военное положение, патрули на улицы — зомбаков перестреляют, они ж только кусаться могут, против пули это не катит… И вставит нам Зиновий свечку из березового полена в задницу, когда нас эти патрульные подстрелят за здорово живешь. Или менты арестуют за ношение. Статью «три гуся» пока не отменили. Витьке до его нычек еще ехать и ехать, а любой гибэдэдэшник к нему прицепится… К слову, мы должны сообщить об ограблении магазина.
Николаич думает. Не выпуская СКС из рук, идет к дверям и запирает их. Вешает какую-то табличку и возвращается.
— Получается так. Андрей, звони в милицию. Серега, подбери комбезы попрочнее. Ботинки, носки. Чтобы от зубов, короче. Доктор, идите сюда… Мила, сколько у нас на кассе сейчас, посчитай, чтоб точно.
— Странно, что ваши сотрудники никому не звонят.
— У Сереги вся родня и друзья на Вологодчине. В лучшем случае он им вечером отзвониться сможет. По ряду причин. Андрей — детдомовский. А у Милы такой милый характер, что с родней она не дружит. Своих я предупредил — жена сейчас отзванивается. Получается так, что надо сколачивать команду. Если хотите, чтоб мы вам помогали, — придется вам плясать под нашу дудку. Что скажете?
— Мне еще домой надо, и обещал сотруднику одному его семье помочь.
— А сотрудник, того?
— Боюсь, что да. Но свое обещание я выполнить должен. Если б не он, я б тоже вляпался. К тому же, кстати, в поликлинике сумка с медикаментами осталась. Не саквояж — а такая, китайская здоровенная. Если все плохо будет, нам эти медикаменты очень пригодятся. Это я к тому, что завтра вам стоит мне помочь докторшу выручать. Насчет плясать под дудку, оно, конечно, можно, но тут смотря, что у вас за команда подбирается. К слову, пример Вити и грядущий бедлам как-то подсказывает мне, что на ваш магазин будет обращено самое внимательное внимание… И боюсь, что не очень приятное.
— Что-то вы, доктор, многовато боитесь.
— Фигура речи. Раньше. А сейчас и впрямь боюсь, благо есть чего бояться. Если вы не заметили, магазин ваш уже обнесли. А есть еще и просто гопота, и милиция, как принято в такие времена, может явиться конфисковывать. Да и банально рыбаки-охотники за патронами побегут.
— Ладно. Андрей, ну что там? Я, к слову, тревожную кнопку уже давненько нажал.
Андрей мрачноват и обескуражен:
— По ноль один занято глухо, наше отделение не отвечает, позвонил в несколько соседних. Отозвалось одно, но там выехать некому — более важные дела.
— Получается так, что ограбление оружейного магазина уже и не повод приехать… Ладно. Делаем так. Мы с тобою, Андрюша, держим магазин, сейчас возьми себе ствол и заряди. Присматривай и за черным выходом. Сережа, возьми у Милы тысяч тридцать из кассы под расписку и бегом за продуктами. Ближайшие два дня, надо полагать, мы в магазине жить будем. Так, доктор, значит, увидимся утром. Дайте свое разрешение сюда.
И к моему удивлению, Николаич вписал мне рядом с «хаудой» еще один обрез — странного вида фермерский ТОЗ-106. Потом ушел в подсобку, вернулся с тремя такими «ружжжами» и на мой удивленный взгляд буркнул:
— Они все разные, и у каждого свои дефекты. Сборка очень неровная. По уму, напильником и шкуркой доводить надо, но сейчас времени нет. Из винтовки приходилось стрелять? Из магазинной, не автоматической, а со скользящим затвором?
Из винтовки стрелять мне довелось, и я утвердительно мотаю головой.
— Это ж где так повезло? Воевали?
— Не. В детстве свезло из немецкого карабина пострелять, а в армии на полигоне дали из «мосинки» повеселиться — там им патроны списывать надо было. Ну то есть они их списали, а надо было дорасстрелять оставшиеся пару сотен. Вот меня и поощрили.
Николаич с вниманием посучил затворами каждого обреза по очереди, пощелкал спуском, предохранителем. Заметно было, однако, что затвор тут ходит куда как тяжелее, чем в армейских винтовках, туго, рывками. Поразбиравшись с откидывающимся прикладом, Николаич наконец внес номер покрытого совершенно дурацким лаком рыже-желтого цвета обреза в разрешение.
— Тогда и с этой «смертью председателю» разберетесь. Пишите расписку на сумму. — Он продиктовал ценник этого чуда оружейной мысли. — Мила, пробей чек! Стрелять только при откинутом полностью прикладе. С примкнутым прикладом работает только бракованное оружие. Получается так, что если у вас такое будет выходить — гарантийный срок год. — Тут Николаич внимательно и как-то иронично и со скрытым смыслом глянул мне в глаза: — Брак заменим. Магазин на два патрона. Третий можно засунуть в ствол, но в городе, как знаете, ходить с заряженным оружием запрещено. Теперь пока посучите затвором, попривыкайте, а я пойду с магазинами поколдую. Серега, погоди пока — вместе пойдете. И переоденься — слыхал уже, что кусать может и человек, и крыса, и собака. Доктору тож подбери.
Минут пять Николаич возился в подсобке. Андрей тем временем взял себе с витрины жутковатого вида винтовку, осмотрел, зарядил и теперь имел совсем нелепый вид — в куцем свитере и со здоровенным винтарем в руках. Держать, однако, оружие ему было явно не впервой. Немного подумав, он вытащил еще и гладкоствол — вроде бы «Сайгу» — и зарядил также и его. Получилось у него это даже щеголевато.
А вот у меня никак не могло получиться. Куцая штуковина имела необычно тяжелый ход затвора, аж со скрежетом. Предохранитель был тугой и засунут в самое неудобное место. Чуть ноготь не сорвал. Спуск тоже был тугой. В общем, туляки как-то не впечатлили. Да и вид был какой-то дурацкий, что, впрочем, полностью соответствовало не менее дурацкой расцветке.
Правда, истину о «дареном коне с зубами» никто не отменял. Придя сегодня в магазин безоружным, теперь я уже был куда как защищеннее. Почему-то именно сейчас, когда я неловко дергал затвор, до меня наконец дошло, что это действительно катастрофа, раз при мне грабят магазин, и милиции дела нет, мне практически дарят ружье и, судя по всему, мне придется им пользоваться… Оставалась сильная надежда на то, что правительство города примет решительные меры и восстановит порядок. Но то, как моментально вышли из строя наша поликлиника и детский сад, говорило скорее в пользу моментального развала всего и вся.
Неясно было — только у нас эта Беда или и в других городах то же самое. Эпидемия или пандемия?
Вышедший из подсобки Николаич протянул мне пару куцых вороненых магазинов. Они теплые, гораздо теплее, чем просто нагревшиеся в руках.
— Обточил, чтоб при выстреле не вываливались. Попробуйте.
Магазины вполне четко вставали на место и держались прочно. Впрочем, и тут было неудобство. Что за дурь — магазин на два патрона. Хотя б на пять, что ли… Все-таки нелепое оружие. По всем статьям.
— Зато двадцатый калибр. Это, знаете, впечатляет. — Николаич явно не страдает отсутствием наблюдательности, и написанное на моем лице впечатление от «ружа» читается легко. — Ответственность за применение оружия на вас. Так что постарайтесь меня не подвести. Особенно сегодня. Завтра, похоже, всем будет уже плевать. Получается так. Патроны держите. Эти с крупной дробью. На малой дистанции не хуже картечи будут. Если вляпаетесь, ружье вам продал Виктор.
Под внимательными взглядами Сергея и Николаича заряжаю магазины. Один впихиваю в ружье. Потом, слушая грамотные советы под руку, впихиваю патрон в ствол, третьим.
Сергей уже готов. Грамотно оделся, надо признать: комбез на ватине — сразу не прокусишь, высокие берцы, еще и какую-то ушанку напялил. Протягивает мне что-то из этого мешка: камуфляж, правда, странноватый — рисунок как на шторах, что-то из утиной охоты, но в толпе поприличнее будет, чем ватник из дворницкой. Портки толстые. Сапожищи. Все, как успел заметить, из самых дешевых. Перчатки оставил свои. Еще получил рюкзачище литров на сто. Шмотки, которые я снял с себя, Андрей утащил в глубины подсобки.
Рассовываю оставшиеся латунные цилиндры патронов по карманам, снаряженный второй магазин. Карманы непривычно расположены, надо привыкать побыстрее, а то лопухнешься в неподходящий момент.
Теперь куда-то надо деть дурацкую уже «хауду». В боковой карман рюкзака. Хотя интересно: а дробью, скажем, мельчайшей из нее можно палить? По тем же крысам ожившим? Надо бы попробовать. Действуя по принципу «дайте, тетенька, водички попить, а то так жрать охота, что и переночевать негде и не с кем», задаю эти вопросы. С выражением на лице «семь бед — один ответ» Николаич отсыпает десяток гильз, пачку капсюлей, чуток мелкой дроби и пачку пороха.
— Экспериментировать будете — не с руки стреляйте. Мое мнение, порвет эту железяку.
Обмениваемся номерами телефонов. Все, двигаемся. Дверь за нами запирается, и я вижу, как опускается штора на окне. На двери табличка «Переучет»…
Идти неудобно, кулацкий обрез за пазухой, всунутый стволом в кармашек для мобилы, и непривычная одежда. И неразношенные ботинки… Что удивительно, движение на улице совершенно обычное, совершенно обычные прохожие, словно в нескольких сотнях метров и не творится чертовщина. Или как можно назвать районный апокалипсис.
Так, теперь, по планам Сан Саныча, идет еда…

Виктор отзвонился Ирке еще по дороге. Она не подкачала — верная боевая подруга — и стояла уже на улице, ожидая его. Закинув в УАЗ пару здоровенных рюкзаков с тщательно отобранным для «ухода» имуществом и поцеловавшись с Иркой, прыгнувшей на свое законное переднее место пассажира, Виктор погнал машину из города.
На улицах было спокойно, и если бы не его авторитет и привычка Ирки повиноваться безукоризненно, то, скорее всего, посыпалась бы куча глупых женских вопросов. Но тут подруга сидела и внимательно слушала все, что он рассказывал. Она и сама обратила внимание, что милиции на улицах было чересчур много.
Мало бы нашлось сейчас людей, которые были рады наступающему БП. А вот Виктор — несмотря на хмурый вид и приличествующее случаю мрачное лицо — был искренне в глубине души рад.
Он чувствовал себя немножко избранным, немножко особенным и уж точно самым умным. Взгляд, скользивший по пешеходам и другим лохам, ехавшим в машинах рядом, явно имел оттенок превосходства. Он — знал. А они очень скоро должны были в ужасе глупо и жалко передохнуть. В самой глубине сознания Виктор всегда страшно боялся одного — подготавливаясь всю жизнь к этому самому БП, положив на это массу сил, средств и отказавшись ради спасения от очень многого, — боялся, что все это будет зря. Что все усилия даром и жизнь псу под хвост. Что напрасны были ограничения и зря отказывался от многих вкусностей жизни. Да та же Ирка — великолепный партнер и спутник в лесной жизни — отнюдь не была ни умницей, ни красавицей. Она была функциональна, как автомат Калашникова, и отлично подходила для роли Пятницы в предполагавшейся Робинзонаде. Но и только. Как женщина она и впрямь скорее походила на мужика Пятницу…
Теперь надо было добраться до той глухомани, где он заботливо годами создавал себе убежище — замаскированный бункер, склады с едой, топливом и всем прочим, что даст возможность с комфортом выжить в то время, когда все остальное человечество бесславно будет погибать в корчах.
Это был звездный час Виктора, и он старался запомнить каждый момент. Правда, он не рассчитывал на такой экзотичный конец человечества, скорее ждал чего-то более примитивного типа ядерных ударов, но так даже было лучше. Людей не станет, а все блага цивилизации достанутся им с Иркой. Неплохо быть наследниками у всего человечества.
Впрочем, не таким уж все было обычным — на выезде из города поток машин был куда как больше, чем обычно, причем легковушки были забиты под завязку и тяжело проседали под грузом набившихся пассажиров. Много было «джихад-такси»: как понял Виктор, гости города что-то тоже пронюхали и сейчас тикали во всю мочь целыми многочисленными семьями.
Пост ГИБДД проскочили без задержки, хотя «проскочили» — неверно сказано, поток машин еле полз. Но во всяком случае, суетившиеся гибэдэдэшники на УАЗ не обратили внимания. Заправившись под завязку и набрав в запас три канистры, Виктор двинулся в экономном режиме к себе в убежище. Пару часов все шло нормально, но потом Ирка первой заметила непорядок.
Впереди явно творилось что-то неладное. Пришлось тормозить — пробка была солидной. Высунувшись из машины, Виктор разглядел впереди стоящий поперек практически всей дороги дальнобой — фуру синего цвета. За нею торчало что-то грязно-белого цвета — похожее на другую фуру. Только сильно мятую и лежащую на боку.
Открыл дверцу и высунулся, встав столбиком, как сторожевой суслик, — впереди были беготня и крики. Спокойно сел обратно, вывернулся через двойную на встречку, тоже блокированную — отметил бегающих на месте аварии людей, там была какая-то зеленая куча металлолома на обочине и весь асфальт замусорен какими-то огрызками и обломками. Впрочем, место серьезной аварии всегда становится похожим на помойку.
— Объедем по проселку, тут точно надолго встали, — сказал Витя спутнице.
— А что там, как считаешь?
— Да какой-то дурень выехал на встречку. Сейчас же развелось уродов с купленными правами. Мозгов нет, а нога сильная — на газ давить. Вот и давят… пожалуйста — и собрались. А так как явно покойнички должны при этом быть, значит, тут сейчас проблем не оберешься.
Трассу Виктор знал хорошо и потому, отъехав немного назад, опять развернулся через двойную перед мордой тормознувшей «мазды» и скатился на дорожку, которая шла вдоль полей — что там растили, он не уточнял, но рассчитывал объехать пробку по этой рокаде.
Так и вышло, и через полтора километра его УАЗ выскочил на совершенно пустую трассу. Посмотрев назад, Виктор убедился, что там пробка достойная — перекрыто движение в обе стороны, и кроме двух фур и мятой зеленой жестянки покалечилось еще с пяток автомобилей. Усмехнувшись своей догадливости, Витя притопил педаль газа. Встречная полоса была забита машинами уже точно на пару километров, и пробка становилась все больше.
— Видишь, дурень на зеленой банке вылетел на встречку, воткнулся в белую фуру, ту закинуло, и она цапнулась с синей. А остальные не успели тормознуть, придурки. Пара-тройка дохляков сразу да покалеченных не меньше; если башка не совсем в кашу, значит, могли обернуться — среди этих зевак явно гуманисты нашлись, лекаря, понимаешь, спасители человечества. Ну а теперь там все стоят кучей, хрен выедешь, да еще, если с зомби в толпе, — укушенных будет…
Километров через двадцать Витя засек притаившийся на съезде с трассы раскрашенный гибэдэдэшный автомобиль и двух доителей при нем. Местечко для доения было известное — как раз на выезде из деревушки, чуток не доезжая до знака, сообщающего о том, что вы изволите покинуть населенный пункт с перечеркнутым названием этого замухристого пункта. Ясен хрен, многие пролетали ее со свистом, эту сраную деревушку, и тут же попадали на сеанс машинного доения.
Ментов Витя не любил вообще. Любых. И потому мысль, пришедшая ему в голову, не вызвала никакого возражения или сомнений.
Аккуратно подъехав и мягко затормозив, Виктор вышел с озабоченным лицом и, подойдя к старшему милиционеру, сообщил о «страшной аварии». Тот и ухом не повел, коротко буркнув, что это не их район, но они сообщат, после чего пошел к машине.
Виктор оглянулся, вернулся к УАЗу, открыл пассажирскую дверь, аккуратно вынул из-под тряпочки ВПО-205-1 Вепрь 12 и, аккуратно развернувшись, влепил пулей в стоявшего к нему лицом сержанта. Тот даже удивиться не успел, завалившись, как тряпичный куль, навзничь. Старший успел обернуться — только для того, чтоб получить пулю в голову и рухнуть у патрульной машины.
Обернувшись и отметив, что никто ничего не заметил и на бабаханье ружья внимания не обратил, Виктор ловко и быстро снял со старшого АКСУ и запасной магазин, документы, ПМ с обоймой, легко переместился к другому мертвецу, забрав и его пистолет. За документами не полез — пуля неаккуратно влетела как раз в карман куртки, впору такое удостоверение в музей сдавать. После этого в темпе обошел машину, став обладателем фуражки и милицейской рации.
Напялив себе на голову фуражку, положил карабин обратно за сиденья, добавил туда же трофейный АКСУ, вручил Ирке ПМ и посоветовал подобрать кобуру в сумке.
Ирка с напряженным лицом приняла пистолет. Похоже, она наконец поняла, что прошлая жизнь закончилась. Пришел пушной зверь или нет, но по-старому уже не будет.
Не очень торопясь и в глубине души наслаждаясь моментом, Витя, словно смотрит кино с собой в роли героя, привычно тронул УАЗ с места, не забыв глянуть в зеркало, но на пустом сзади шоссе никто ему не угрожал…
Немного попортила кайф Ирка, мрачно заметившая, что фуражка не по сезону — двое патрульных были в шапках. Виктор плюнул и на ее замечание, и на вопиющее нарушение формы одежды.

Магазинчик, в который мы заходим с Серегой, практически напротив оружейного, чуть наискосок. Выглядит он как маленький, недоделанный супермаркет. Видимо, болел в детстве или кормили его плохо, потому размерами и ассортиментом магазинчик не блещет, а так и охранник на входе, и корзинки у открывающейся (вручную!) рамки входа в торговый зал, и даже касса на выходе.
Серега, не слишком мудрствуя, берет пару корзинок.
А до меня доходит, что тащить здоровенный рюкзак с харчами почти из центра города в спальный район, наверно, не очень умно. Случись что, я буду неповоротлив и ни черта не успею предпринять для защиты и себя, и жратвы. И между прочим, денег у меня тоже шиш. Даже доехать не на что. Чертова «хауда» дороговато встала. Собираюсь выкатываться на улицу в поисках банкомата, но обернувшийся Серега тормозит меня — как увидеть мог, глаза у него на затылке, что ли?
Не успеваю вразумить его, как он спокойно возражает, что раз мы собираемся действовать вместе, то сейчас я помогаю ему затариться и допереть до оружейки харчи. А там видно будет. Себе в дорогу тоже могу взять что захочу, но без фанатизма — со здоровенным рюкзаком действительно сейчас в одиночку идти не стоит.
Дальше мы вдумчиво и без суеты ураганим по полкам, сметая характерный еще по бабушкиным временам алярм-набор — соль, спички, консервы и крупы с макаронами, копченую колбасу, сало, подойдя к кассе, наваливаем шоколад и зажигалки.
Замечаю, что Серега хорошо знаком с кассиршей — работает руками быстро и четко, но улыбается во весь рот и посматривает на нее. Она отвечает тем же. Явный лямур.
Набрав пару корзинок каждый, подходим к кассирше. Девчонка делает круглые глаза и спрашивает:
— Что, война началась?
Серега чешет в затылке и начинает, запинаясь, рассказывать про то, что видел. Со стороны даже для меня это выглядит совершенно по-идиотски. Странно слышать своими ушами такие нелепицы. Если б только до этого глаза все это не видели.
Девчонка не верит и совершенно заслуженно полагает, что ухажер провинциально шутит. О чем тут же прямо и заявляет «приколисту дурацкому». Красный как рак, Серега спихивает проблему разъяснения с себя на меня.
Спасибо за доверие, конечно, но вообще-то лучше б сам разобрался. Девчонка тем временем смотрит на меня. Симпатичная, и по глазам видно, что заводная. Ну ладно, за время телефонных сегодняшних разговоров я уже откатал «рыбу» выступления и сейчас ее выдаю почти на автомате. Заинтересовавшись, подходит охранник. Он считает себя тертым калачом, да еще перед девчонкой-кассиршей, и начинает задавать заковыристые вопросы. Нет, голубчик, так дело не пойдет. Дел у меня больше нет, кроме как тебя убеждать.
— Вы прогуляйтесь до поликлиники и гляньте сами. Только поаккуратнее — Серега, когда бегал, чуть дедушке-инфарктнику в лапки не попал. А потом будете говорить, розыгрыш это или нет. Пассажиры на «Титанике» тоже не думали, что утонут, когда в айсберг тюкнулись. Тоже небось не поверили бы, если б им это кто сказал.
— Я не имею права уходить из магазина! — отвечает несколько смутившийся охранник.
— А я вас и не заставляю. Мы вас предупредили. Верить или нет — дело ваше. Как опознать пораженного, мы вам сказали. Что делать — тоже. Так что смотрите сами, не дети.
Серый тем временем смотрит на кассиршу и выдает:
— Если что, Светка, звоните. Поможем. Чем получится.
Девчонка начинает привычно гонять покупки через лазер, выбивает чек, но явно задумалась. Серега спрашивает, можно ли нам оттартать все в корзинках. Ему разрешают. Нелепой рысцой перебегаем дорогу.
Отмечаю, что часть лампочек в магазине выключена. Нас изнутри видно, а вот нам разглядеть, что внутри, сложнее, да еще и тамбур мешает. Открывает Андрей. Затаскиваем все внутрь, и я вижу, что работа кипит — товар готовится к вывозу. Сильно опустели полки, зато посреди зала стоят коробки и сумки.

Тридцати тысяч хватает на три ходки. В последнюю набираю себе с благословения Сереги совсем не то, что положено в таких случаях. Он сильно удивляется, но, выслушав довод о том, что сейчас мы еще можем себе позволить поесть сосиски, ветчину, пирожные, фрукты и, в конце концов, тот же торт из «Метрополя», однако все это вряд ли будет доступно в ближайшем будущем, находит в этом резон. Еще по моему совету сгребает несколько упаковок с яйцами — за ночь сварить их не проблема, а вареное яйцо хранится долго и вообще куда лучше, чем сухари. Беру свежайший багет, и он повторяет, только берет сразу несколько. Видно, что ему сложно переключиться на скоропортящиеся харчи, но он старается. Оба сразу вспоминаем, что из хлеба не худо бы и сухарей насушить: армейские на складах — то еще удовольствие. Правда, галеты еще хуже.
В зале тем временем оказывается несколько теток и мужичок, похоже из персонала.
Светка-кассирша строго и одновременно как-то жалко смотрит Сереге в глаза, спрашивает еще раз, шутит он, орясина дубовая, или нет. Видно, что ей страшно и очень хочется, чтоб этот вологодский дурила расхохотался бы и заявил: «А здорово мы вас купили! Вона какие вы бледные!»
Серега явно сочувствует девчонке, но ничего утешительного сказать у него не получается. Вместо этого он придумывает отличный выход — наезжает на трущегося рядом охранника:
— Ты уже мог бы обзвонить и спецтранс, и милицию, и свой дурацкий ЧОП! Что стоишь болваном деревянным! Не хочешь рисковать шкурой, так хоть подумал бы репой своей! Давно бы уже своих родичей предупредили все. А то стоишь тут, преешь!
Поворачивается к Светке:
— Кончали бы вы работать. Когда будешь уходить, позвони — встречу.
Неловкое молчание. Платим. Идем на выход. Догоняет тетка в халате, судя по торчащим из кармана грубым желтым резиновым перчаткам, — уборщица.
— Сынки, это правда, что мертвые оживают и едят живых?
— Правда, мамаша. Оживают. Но только свежие. Вчерашние и сегодняшние. Так что это не Апокалипсис. Это хуже.
Хлопает дверь. Когда идем через дорогу, слышим вдалеке истошный визг. Переглядываемся. Даже непонятно, кто визжал — мужчина или женщина.
В оружейном сумок прибавилось. В тамбуре лампочку заменили с полудохлой двадцатисвечовой на минимум сотку.
Пока перекладываю отобранные легкопортящиеся продукты для пира во время чумы, Николаич предупреждает — и весьма толково — о том, как лучше мне добраться до дома. Уже темнеет, так что его предупреждения к месту. Одалживаю деньги на дорогу.
Договариваемся о времени встречи. Подумав, он говорит, что перед часом Ч надо будет связаться дополнительно. Весьма вероятно, что сидеть в магазине они уже не будут. Но по-любому либо напишут новое место встречи, либо будут встречать, если телефонная связь гавкнется.
Спрашивать особо не о чем. В Нью-Орлеане, как только вырубилось электричество, открылись все электрозамки и отключилась вся сигнализация: глупые бандиты стали грабить лавки со спиртным, те, кто поумнее, — ювелирные магазины, а самые умные в первую же ночь обнесли оружейные магазины. И потом с оружием легко отняли у других что хотели…
Конечно, оружейный магазин в США — совсем не то, что наши. Тем более что из нашего Витя упер самые внушительные стволы. Но тем не менее, арматурина или финка не пляшет против не то что СКС, но даже двустволки…
На прощание Андрей выдает мне здоровенный фонарь-дубинку, добавляет еще налобный светляк и снабжает тесаком. Дурацкий тесак — вроде б штык от винтовки, похож на маузеровский, но надпись дурацкая «СОР USA», если читать по-русски, то получается вроде как «Копуша». Вот уж в чем я точно уверен, так это, что американские копы такие китайские поделки точно не пользуют. Зато на него есть разрешение, этот тесак почему-то считается «хозяйственным ножом»… Можно носить где угодно… Ничего не понимаю в наших законах…
Прощаюсь со всеми и выкатываюсь на улицу. Подморозило. Это хорошо — холоднокровные будут вялые. Теперь заскочить домой. Надо забрать документы — и свои, и братца, и родительские. Это тоже есть в плане Сан Саныча. После безопасности, еды и воды — ценности и документы.
По дороге заскакиваю в сберкассу — они уже собираются закрываться, но банкомат работает, и я снимаю все деньги с карты. Негусто.
На улицах в общем спокойно. Вроде пару раз слышал крики, но черт его знает, с чего это орут. До дома добрался без приключений, хотя головой крутил на триста шестьдесят градусов… Похоже, это уже привычка.
Квартира у нас со входом по черной лестнице. Практически никто, кроме нашей семьи, по этой лестнице не ходит. По нынешним временам это даже удобно. Опять же от бомжей недавно установили железную дверь, а то они на чердаке жили — с костерками и диванами. Уютненько так…
Перед тем как открывать, смотрю — есть свет на лестнице? Есть, — значит, фонари не понадобятся. Открыл, вот и квартира на втором этаже. Уф, можно в себя прийти.
Черт, хорошо как дома-то. И тут острая тоска накрывает совершенно внезапно: вот я ляпнул сегодня про «Титаник», так и квартира наша как «Титаник» — уютная, привычная, комфортная, каждая вещь лично знакома и симпатична. С каждым пустячком связаны воспоминания. И все это придется бросить и, скорее всего, уже сюда вернуться будет не суждено. Скоро здесь от зомбаков будет не протолкнуться. И уйду отсюда я навсегда. Особых надежд на то, что правительство справится с ситуацией, у меня нет. Пока раскачаются, пройдет два-три дня. А это критично. За день двести покойников. Двести очагов инфекции. Один очаг у нас в поликлинике дал не меньше двадцати зомби. Кто-то из обратившихся добрался до детсада. Только тех, кого видел я сам, там еще было не меньше двух десятков.
Уже сорок зомби. Потом должны были прибыть родители детсадовских. Детеныши, пожалуй, вряд ли могли б нанести серьезные раны родителям. Значит, укушенные разбегутся, точнее — разъедутся. Часть в поликлиники и больницы. Часть по домам.
Итого — один укушенный выдал с ходу не менее полусотни зомби. Даже если остальные не так результативны, пусть впятеро меньше, — и то за день из двухсот очагов стало две тысячи. А к утру их будет еще больше.
Раз ничего не предприняли сразу, то уж и не успеют. А как предпримешь? Стрелять без суда по живым людям? Ну да, не живым, но они же ходят, — значит, и не мертвые. Да, к слову, и по мертвым тоже нельзя стрелять — сейчас ушлых адвокатов полно. Да мемориальцы и прочие правозащитники с дерьмом съедят. А чиновники этого не хотят. Будут прикрывать себе задницы, пока в эти задницы не вцепятся зомбаки… Раз не предприняли ничего сразу, значит, все будет куда как хуже. Ушло время.

А приму-ка я душ! Когда еще получится… И чайник поставлю. И позвоню братцу.
— Дарова! Рад, что ты живой! Пока не забыл: у меня на мобиле семнадцать рублей осталось. Если сможешь, накинь на счет скоко не жалко.
— Свинина ты, братец! А чего сам не смог?
— Дык и денег у меня с собой не оказалось, да и уйти я сейчас не могу. Мы тут облажались немного. Гутковский таки отчудил. Открыл дверь и приказал кадаврам лечь на пол и не валять дурака. А дальше прозектор прыгнул — и так, скажу, душевно прыгнул, что Гутковскому полморды снес одним укусом. Этот козел даже пистолет не вынул. Ну а следом и остальные поперли. И тоже шустренько так. Короче говоря, я сейчас сам в морге, вместе с Мишкой Тихоновым. Мы тут заперлись. А кадавры в Петергофе гуляют. Такие пироги.
— Это ж как у вас так вышло?
— Да просто. Мужики стали по прозектору лупить из всех стволов, аж клочья полетели. Я им говорил, что в голову лупить надо, но, знаешь, тут было отчего растеряться. Не попали ему в голову. Он, естественно, на них кинулся — прозектор у меня и при жизни подраться не дурак был. Они от него, он за ними. Бомжики тоже вылезли и тоже очень шустренько, знаешь ли, за Гутковским увязались — он на четвереньках ухитрился еще метров сто пробежать, пока они его догнали. Ну а мы с Мишкой от страха бежать не догадались и оказались с другого края этого веселья. Как я заскочил в морг, сам не знаю, ну а Мишка за мной. Правда, со всем этим весельем у него всего два патрона осталось. В общем, почти комфортно. Но что делать — неясно. Я тут звонил, кому мог, деньги и кончились. Обещали помочь, но ближе к утру разве что смогут. По городу-то чертовщина творится.
— У вас там безопасно? Жратва, вода есть?
— Ну если б не соседушки пахучие, то лучшего и желать нечего — зданьице старое, кирпичное. На окнах решетки — трактором не выдернешь. Двери тоже старые, так что не взломаешь запросто. Из жратвы три бутерброда моего прозектора. С сыром. Ну и кран с неисчерпаемой водой. Телефон вот сдох. Так как Тихонов на бутеры не претендует — деликатный, видишь ли, сотрудник милиции, — то, по моим меркам, дня на два хватит.
— А у этого Мишки телефон-то есть?
— Есть, но тоже счет обнулен. Нас вообще-то пообещали выручить, но пока, знаешь, никто не добрался.

За это время добираюсь до компа. Процент за перевод веб-мани на братцев счет просто грабительский, но зато быстро, да и нет у меня наличных лишних.
— Я тебе денег закинул, так что скоро получишь. А вообще, тут я с охотниками из оружейного магазина связался. Ты у Михаила этого узнай, может, кто там охотник есть? На ментов я бы не рассчитывал, они вместе с медиками уже сейчас понесли такие потери, да и работы у них до дури. Охотники нужны, и есть надежда на то, что ночью холоднее — эта шантрапа дохлая не так подвижна будет.
— Ага, понял. Я думаю, что пока тут отсидимся. А из охотни…
Кончились семнадцать рублей, видно. Теперь в теплый сортир, душ и наконец-то пожрать, а то ведь весь день возможностей не было. Эти радости жизни незаметны, когда пользуешься ими ежедневно. Но у меня были возможности, чтобы сейчас ценить и теплый сортир, и теплый душ с электрическим освещением. Достаточно недельку посидеть в полевых условиях с оттенком свинства — и быстро поймешь радости цивилизации. А уж вкусная еда… Это ж самое интимное общение со своим дорогим организмом. Просто праздник какой-то!
Понимаю наконец, почему это бомжи только в морге обернулись. Очевидно, подзамерзли они в своем дачном домике, потому и довезли их спокойно и сгрузили. Как мороженое мясо. Как лягушек в зимнем анабиозе. В морге они и отогрелись. И обернулись, на радость санитару. Братец рассказывал, что прозектором он своего санитара называет — тот не любит, чтоб его звали санитаром. Не любил то есть. И получается, что прохладная погода — очень большое благо пока…
В жарко натопленной поликлинике мертвецы обращались быстро, бомжи же умерли не то от переохлаждения, не то от перепоя, не то угорели. Были заморозки, а пьяные часто от замерзания дохнут, причем необязательно температура должна быть очень низкой — от переохлаждения и при плюсовой загибаются. У пьяных терморегуляция никакая.
А возможно, от отравления угарным газом померли. То, что они отравились, как-то повлияло? Смерть от отравления вызывает метаболические изменения в организме. Нарушается биохимия. Замерзшие бомжики, найденные то ли их приятелем, то ли сторожем, то ли дачником (а в Петергофе дачи — это будочки скорее, и жителям до них не сто кэмэ ехать, вполне мог кто зайти после работы), — отогрелись только уже в морге. Благо там ехать всего ничего. Надо на биохимию проверить. И то, что мерзлые не оборачиваются или в анабиозе находятся, тоже запомнить.

Включенный дуроскоп на редкость малоинформативен. Оказывается, престарелая Лолита собралась стать лесбиянкой. Ценная информация. Малахов радует постановочными истериками. Но вроде бы об этой именно передаче толковали наши санитарки — получается, повтор гонят. Так, что в компе? В компе интереснее. В Москве, похоже, жопень началась на несколько дней раньше. В Германии та же дрянь, как у нас в Питере. Хотя, судя по ю-тубу, часть роликов чисто постановочная. Черт, заляпал клавиатуру — не дело лопать и смотреть инфу на мониторе. А заляпал, потому как из Дюссельдорфа ролик просто напугал, — похоже, что такие же шустрики, как изменившийся прозектор, у них там уже есть. Кто-то отснял нападение такого — они его называли метаморфом — на прохожих. Зомби прятался на этаже этак на третьем и прямо оттуда напал на людей, стоявших на улице. Понятно, что такие шустрики опаснее десятка обычных зомби. А в Петергофе героический начальник выпустил на волю пятерых таких зверушек…
Похоже, что шустрыми они становятся, нажравшись свежатины. Ведь начали-то не с полежавших с осени, а именно со свежего мяса. И изменились при этом — челюсти себе отрастили. Зубы.
Так, перекусили, надо передохнуть и прикинуть — что брать. Ложка, кружка, термос. Мамины сережки-колечки. Документы, которые, слава богу, сложены мамой в одном месте.
Карты города. Автомобильный атлас. Складной ножик, чтоб со штопором и шилом. Овечью шкуру и кожаное покрывало, да еще маленькую подушку — спать-то придется, скорее всего, не на постели. Клеенку. Теперь прямо стопкой белье с носками. Трусов с футболками пары четыре получилось, самое то. Так, мыло, полотенца, щетка зубная, бритва. Помазок. Шампуни и кремы… Не, не понадобятся. А вот ящик с медикаментами и бинтами — в мешок. Старый туристический примус бензиновый — в кучу, понадобится. О, люменевую кастрюлю побольше. Надо бы и чайник, но это некритично. Вот, вспомнил: сахар, чай. Кофе забрать. Оставлю чуток — на разок посидеть, а вдруг еще вернемся. А не вернемся — вроде как уходить легче.
Теперь вытащить с полки «Справочник практического врача» и для души чего… Ну вот «Уленшпигеля», например…

Что-то еще забыл… Ага, кроме этих шмоток надо б что и полегче. Вроде спортивного костюма. И сандалии — если будем в помещении, то в берцах запаришься все время ходить. Кроссовки еще стоит взять…
Вроде все. Посидеть теперь перед дорогой, подумать. Что забыл? Флягу с водой забыл! Немудрено — не в Сахаре живем, вода в нашей области куда как часто встречается. Но еще Сан Саныч толковал, что во время бедствий воды-то, может, и много, а вот чистой воды, питьевой — мало. И приводил в пример наши наводнения, когда в разлившейся невской водичке плавает такое всякое — от покойников и дерьма до разнообразнейшей химии и нефтепродуктов… Пить ее — все равно что лизать тротуар… Получить дизентерию посреди всего этого — мало радости. Звоню родителям и тут уж выкладываю все как есть. Успокаиваю за нас с братцем и очень настоятельно прошу принять все меры. Все меры!
Ну вот вроде и все. Закрыть все краны, выключить электричество, перекрыть газ. Посидеть молча, выслушать советы духа дома… И пора двигать. На внутренней двери пишу кусочком мелка: «Опасно! Зомби!» — и окончательно прикрываю входную дверь. Тоскливо на душе.
На улице сеет мелкий снежок. Это хорошо. Похолодание сейчас как раз кстати.
Останавливаю машину. Мрачный водила заряжает аж четыреста рублев… Соглашаюсь, заметив, что знаю важную информацию. Его, однако, ничего не волнует, кроме денег, и он заявляет, что свои басни могу оставить при себе. Ну как скажешь. Впрочем, далеко уехать не получается — рыдван бомбилы глохнет. Подождав пяток минут, пока он рылся под капотом, вылезаю и говорю, что не могу ждать. Накурено у него в тачке зверски. Сказать ему нечего, и он ругается так, безадресно, в воздух.
Вторая машина останавливается почти сразу. В салоне пахнет чем-то сладковатым, и водитель весь из себя лучится благостью. Но заряжает те же четыреста… Оказывается, что ему самому нужно ехать в Купчино, и, похоже, мое предложение его заинтересовало — видно, что он любопытен и характер у него живой.
Выкладываю ему стандартное, уже обкатанное за день сообщение. Хмыкает, потом заявляет:
— А с виду трезвый!
Улыбаюсь ему в ответ и спрашиваю, есть ли у него знакомые медики и милиционеры.
Таковые наличествуют. Любезно предлагаю отзвониться им. Еще раз хмыкает, выбирает освещенное и людное место, ловко втирает машину между двумя стоящими у обочины. Начинает звонить. Три первых абонента не отвечают, четвертый говорит возбужденно и громко, но я ни черта не понимаю. Видно, что водитель сильно встревожился, а после еще пары звонков он уже взвинчен. Смотрит на меня уже невесело. На последнем звонке все же успокаивается, — видно, звонил домой и там все в порядке.
— Бу каза!
— Что?
— Извини! Плохо все. Не наврал ты, а лучше б наврал… Впору тебе деньги давать!
— А я помню, у вас принято вестникам с плохими вестями свинец плавленый в глотку лить!
— Это не у нас, а у узбеков. У нас за хорошую разведку, наоборот, награждали. Говори, что еще знаешь.
— Давай поедем, а?
— Да, конечно…
Ехали в общем недолго, основное я успел выложить. Слушал меня водила внимательно и старательно. Как прилежный ученик-отличник.
— Вот этот дом твой. Это моя визитка. Рахмат тебе! Удачи!
— И тебе тоже. Осторожней будь!
— Это буду!
Перед металлической дверью парадной некоторое время копошусь, стараясь поудобнее расположить хотя и легкий, но неудобный рюкзак и, главное, приспособить к быстрому пользованию «смерть председателю». Набираю номер квартиры в домофоне.
— Кто? — Басок, но не мужчины еще, а парня.
Называю себя, отрекомендовываюсь. Щелкает замок.
Распахиваю дверь пошире и старательно осматриваю площадку и лестницу. Вроде никого. Аккуратно вхожу и, практически в открытую держа ружье, начинаю подниматься. Лифтом пользоваться страшновато — еще застрянешь, чего доброго, выбирайся потом. На лестнице другая проблема — есть непросматриваемые куски. Вот и думай.
Но на лестнице никого нет — ни живых, ни мертвых. Дверь в квартире открывается сразу — явно наблюдали за моим подходом в глазок.
Вхожу в светлую прихожую. Рослый парень, очень похожий физиономией на Сан Саныча, оказывается сыном, Сан Санычем младшим. Оригинальный и разнообразный в семье выбор имен, ничего не скажешь. Жена тут же — невысокая, спортивного покроя женщина. И мать и сын мрачные и радости особой не выказывают — ну да и понятно, чему тут радоваться.
Получаю тапки, сваливаю с себя груз и охотничьи доспехи. Жена Сан Саныча — Дарья Ивановна — приглашает поужинать. Им самим неохота, а вот меня покормить стоит.
Покормить — это замечательно. Это я всегда с удовольствием. Тем более что оказывается, что все очень вкусно. Пока я в три горла жру наваристый, вкуснейший борщ, хозяева сидят за чашками с чаем и слушают, что я им рассказываю. Тактично сообщаю, что Сан Саныч был жив к моему уходу и мы с ним встретимся завтра. Вспоминаю, что на столике у начмеда были пустые упаковки лекарств, — до меня доходит, что Сан Саныч под руководством Валентины съел все, что могло бы помочь от бактерий и вирусов. Упоминаю и это.
Младший Сан Саныч (договорились, что я буду называть его Саша, фамильярное Саня было отвергнуто с места и категорично) даже подпрыгивает, когда я рассказываю о покупке «хауды».
Он потрясен тем, что я выкинул кучу денег на такое барахло. Это же не оружие, тем более что против зомби оно бесполезно. В глубине души я с ним вообще-то согласен, но что сделано, то сделано. В конце концов, купив эту штуковину, я расположил к себе торговцев, также возможно, что она и пригодится, — скажем, как оружие последнего шанса. Может быть, из нее можно будет стрелять и дробью.
Но я не преуспел. Саша смотрит на меня с сочувствием. Как смотрят на дурака, облапошенного кидалами-наперсточниками. Сам он все время держит под рукой здоровенную одностволку, вызывающую у меня стойкую ассоциацию с прикладом, прилепленным к куску водопроводной трубы. Оказывается, это чудо отечественного гения называется ИЖ-18 и является забавной штуковиной — это магнум, и при стрельбе можно использовать особо мощные патроны. Лупит на шестьдесят метров, что для ружья очень порядочная дистанция. Особо отмечает, что конструкция простая, может вытерпеть многое и ее в семье называют Гаубицей.
Вспоминаю, что вообще-то у меня тоже не одна «хауда». Показываю обрез. Учитывая значимость Николаича в магазине, разряжаю рыже-желтую и проверяю, работает ли она при неразомкнутом прикладе. Оказывается, отлично работает! Ишь, хитрый Николаич. Получается, что у меня этакое куцее ружье и одновременно длинный пистолет. Правда, при пистолетной стрельбе отдача будет сокрушительная, но раз я в детстве вынес стрельбу из Конатовского обреза трехлинейки, то уж во взрослом состоянии с гладкостволом справлюсь. Теперь надо бы немного подшлифовать детальки ружья, чтоб затвор не ходил со скрежетом.
Саша притаскивает ящик с напильниками, надфилями и шкуркой. Посматривая в руководство, разбираем оружие, потом начинаем прикидывать, что трется и где.
Все-таки это позорище, что охотничье оружие выпускается таким грубо сляпанным.
Единственное, что утешает, — Саша, взяв посмотреть Копушу, порезал палец о металлическую деталь рукоятки, не о лезвие. То, что китайцы делают оружие еще хуже, несколько нас радует. Теперь я шкурю свою Приблуду, ибо так я нарек Богом данное мне оружие — ТОЗ-106, а Саша, шипя и ругаясь, проходится надфилем по тем частям Копуши, которые не являются лезвием.
После долгих усилий добиваюсь того, что затвор ходит хоть и не как в той же трехе, но и не как трамвай поперек рельсов. Добавить смазки — и еще лучше будет.
— Мальчики, а вам в магазин не стоит сходить? Пока еще нет ажитации, потом, ведь может, и не получится. А так все с продуктами будем, да? — Это Дарья Ивановна.
— Да сейчас, вот уже почти готово! — Саша начинает распихивать инструменты. — Но я думаю, лучше б ехать. И спокойнее, и больше увезем.
Тут не поспоришь.
Прособирались все же долго. Пожалуй, десять минут ушло на обсуждение того, стоит ли Саше взять с собой «хауду» или нет. К этой недопушке он испытывает самую настоящую неприязнь, с другой стороны, ехать безоружным или ходить по залу с топором как-то неловко. Наконец его мать веско говорит:
— Сейчас возьми что есть, а дальше видно будет, да?
Побурчав, Саша смиряется и забирает себе обрез. На лестнице пытаемся отработать тактически правильный спуск, но вообще-то выходит плоховато. То я, забывшись, лезу ему под стволы, то он забывает, что и сверху сзади на нас могут напасть. И это необязательно будет тупой, малоподвижный мертвяк, может оказаться и живчик.
В «О’кей» уже не успеваем, поедем в «Ленту» — она круглосуточная. Машинка ухоженная — непритязательный «логан», аналог современной «шестерки», какая у моих на даче стоит. Водит Саша аккуратно, но видно, что опыта небогато. Автомобилей на стоянке неожиданно густо. И народу много. С трудом находим место. Каталку успеваем перехватить от соседнего авто. Пока едем, оказывается, что тележка колченогая — не столько едет, сколько волочится.
Народу очень много, а вот товаров уже и негусто. Местами стеллажи внизу пустые. Но мы не привередливы, и скоро тележка набивается до верха. Заодно и хлеба набрали кучу.
Если его и не перестанут печь, то вполне вероятно, что нам будет до хлеба не добраться, потому разговор о сухариках самодельных приводит к консенсусу. Водки уже нет. Но мы не гордые — берем картонные упаковки с сухим вином: кто не знает — добавить в воду полезно, поскольку и жажду утоляет лучше, и обеззараживает, если что.
Спокойная обстановка в магазине плохо на нас действует. Ну с Саши какой спрос — а я вот, пожалуй, дал маху. Когда уже расплатились, мне в голову пришло еще набрать пакет шоколада, благо эти батончики и плитки прямо у кассы в лотке. И Саша покатил телегу один. Очередь хотя и нервозная, но к тому, что я шоколад прикупил, отнеслась не то что внимательно, а пожалуй что взяла пример. Несколько человек тут же снялись с места и целеустремленно зарысили — уверен, догадались, что в такое-то время шоколад долго не пролежит в магазине, сейчас он уже не лакомство, а очень ценная еда, занимающая мало места, но сытная. Дали расплатиться мне без проблем. А вот уже на стоянке я увидел, что поступил глупо. Около нашей машины была какая-то не то что толпа, но группа людей — человек так пять-шесть. И Саша стоит прижавшись к машине и как бы отгородившись тележкой.
Подбегаю сбоку. Приблуду уже вытянул. До компашки метров шесть, теперь вижу, что это низкорослые азиаты, видимо гастарбайтеры с ближайших строек. Саша злобно щерится, самое смешное, что держит в руке ту самую «хауду».
— И что тут у вас? — спрашиваю. Получаю смесь на разных языках в том плане, что жрать нечего и надо бы делиться. При этом мне кажется, что настроение у компашки изменилось — я им сбоку не очень нравлюсь. Если начать палить, то у них ситуация хреновая: сбоку двух-трех одним махом положу. Джамшуты не готовы напасть, хотя у того, что ближе ко мне, явно дубинка в руках.
— Ладно, на эту машину положу еду. А вы отходите подальше. К магазину. Уедем — заберете. Не отойдете — будем стрелять!
Джамшуты, покурлыкав между собой, делают попытку приблизиться ко мне, но я это пресекаю злым рявканьем. Понятно, им хотелось бы разжиться двумя обрезами, но боязно. Тут самое главное — не дать даже подумать о том, что ты их боишься. Южане это чувствуют инстинктивно, и пощады не будет. Но вот если удастся выдержать психологическую дуэль — отступят. И гастарбайтеры отходят. Чтоб поощрить разумный ход, выкладываю на капот стоящей рядом «тойоты» несколько батонов и зачем-то взятый Сашей пакет с сосисками «говяжьими». Стоят эти сосиски аж девяносто шесть рублей за кило, так что мясо там явно не ночевало, и Аллах не накажет за свининоедство. А брюхо набить — вполне пойдет. Далее стремительно, как в соревновании «Сколько калифорнийских студенток может залезть в телефонную будку», забиваем багажник покупками, не забывая поглядывать на гастеров, да и вокруг.
— Фукс, набивайте грот! — неожиданно выдает Саша. А, ну да, «Похождения капитана Врунгеля». Потом он плюхается за руль и аккуратно выезжает со стоянки, а я, как президентский телохранитель, трусцой трушу (или трусю?) рядом: случись что нештатное — среагировать мне будет проще.
На выезде «логан» притормаживает, влетаю в салон — и мы тут же дергано рвемся по улице. Вот салон у «логана» высокий: прыгал бы так в другую машину — долбанулся бы башкой, бывало такое.
Водитель перегазовывает и сучит ручкой переключения скоростей — видно, что переволновался.
— То ли они не собирались нападать, то ли неопытные еще. Могли бы не кучей подходить, а один кто-нибудь дал мне сзади по затылку — и всех дел. Я бы и не заметил. А то стали танцы с перестроениями устраивать и дубинки с арматурой показывать. У одного, кстати, и молоток был.
— Ну и хорошо, что неопытные, — дешево отделались. Сами мы хороши гуси — нельзя ходить поодиночке, это не американский триллер, где обязательно всем разделиться. Только парой!
— Это да! — отдувается Саша и начинает хихикать: — А этой дуры они сразу испугались. Не знают, что это белиберда. Белиберданка! Так бы взялись за меня быстрее.
Меня тоже пробирает истерический смешок: хорош бы я был — привез бы матери сына с пробитой башкой. И привез ли еще — мог бы и сам огрести. Даже если б завалил одного или двух, остальные могли бы и не дать мне передернуть затвор… Да и по-любасу там три патрона. Всего.
Подъезжаем к дому. Машину ставим ближе — чтоб в случае чего с лоджии можно было бы ее видеть и обстрелять, если кто нехороший будет отираться рядом. Уже собираемся класть продукты по сумкам, когда в голову приходит, что без разведки соваться в подъезд не стоит. Мы болтались больше часа, мало ли что. А так, словно два навьюченных ишака, мы будем просто вкусной и легкой добычей. Даже, точнее, питательной и легкоусвояемой пищей. Этот вариант нам категорически не нравится.
Решаем сходить налегке. Теперь Саша уже держит «хауду» без брезгливости. На подходах к подъезду настораживаемся. Слышен истошный собачий лай как минимум двух собак: одна явно какая-то мелко-мелкая собачонка, вторая по гавканью — лайка с хорошо поставленным голосом.
Саша навострил уши.
— Это пуделятина с первого этажа и брехолайка со второго. Но они так дружно никогда не брехали.
— Значит, что-то не так!
— Мудрое замечание!
Переглядываемся. Дверь надо открывать так, чтобы что-то оттуда не выскочило сразу. Саша примеряется, чтоб при открывании дверь не распахнулась больше, чем на десять — пятнадцать сантиметров. Я же должен следить, если кто-то полезет в щель, и при этом не должен влепить дробью в ногу партнеру. Дверь железная, кругом железо и бетон, не хотелось бы и самому на рикошетах попасть под раздачу.
Рукоятка затвора вверх-вниз, клац-клац, теперь на боевом взводе.
— Открывай помалу!
Домофон курлыкает простенькую мелодию, Саша начинает тянуть на себя дверь, стопоря ее ботинком.
Бамм! Что-то с грохотом долбает в дверь с той стороны, так что даже ботинок не удерживает и отъезжает на несколько сантиметров. В просвет высовывается какая-то дрянь, похожая на валенок, очень грязный валенок.
Напарник ответно наваливается со своей стороны на дверь, стараясь этот валенок прищемить, но дрянь лезет как паста из тюбика — медленно, неотвратимо, причем это сопровождается странными звуками, каким-то сипением и царапаньем.
Отпрыгнув рефлекторно, замечаю, что валенок, с глазами и зубами. Собака!
Ах ты ж сука чертова. Еще раз прикинув, чтоб ни по кому, кроме животины, не попасть, крепче хватаю Приблуду и давлю на спусковой крючок.
Дадан получился добротный! Уши заложило. Обрез рванулся из рук и ослепил снопом огня. А собака перестала вылезать.
Стоящая у подъезда машина радостно верещит разными механическими голосами, через одну откликается другая. Сейчас вообще-то народ должен начать высовываться в окна.
Осторожно смотрю на псину. Похоже, что сработало как надо — аккурат в башке дыра. Если после такого попадания у собаки-зомбаки мозг остался не разрушенным, то ни черта я в анатомии не понимаю. Ну так дистанция меньше метра. Пытаюсь рассмотреть, что там в подъезде за собакой. Там пусто и светло.
Саша осторожно отпускает дверь. Зомбака съезжает вниз и лежит, как и положено дохлому животному. Это вообще-то видно — живые не могут лежать как трупы. Трупы как-то по-особенному обмякают, их словно приплюскивает к земле.
— Ну что, пошли дальше?
— Погоди, перезаряжу.
Аккуратно выдергиваю гильзу — пригодится переснарядить, — загоняю патрон в ствол. Потом меняю магазин — три патрона лучше, чем два, как ни крути.
Приоткрываем дверь. Вроде пусто. Машины верещать перестали, да и собаки что-то угомонились. Пуделишко еще вякает, но без прежнего усердия, а лайка так вообще заткнулась.
Заглядываю дальше. Вроде все спокойно. Хотя покойники как раз стоят спокойно, если вспомнить неподвижного дедушку у садика.
— Мне всегда не нравилась эта гнусная Альма, и хозяйка ее, сука пьяная, тоже не нравилась, — говорит Саша сзади. — Надо бы псину отсюда убрать, иначе дверь не закроем.
— А как? Руки и ботинки марать неохота.
— Сейчас ветку сломаю потолще, оттартаем.
— Стой, только вместе!
Аккуратно выбираемся из подъезда. Вокруг много кустов, но жидких. А псина — здоровая дворняга, покрытая грязной свалявшейся шерстью, похожей на войлок, явно тяжелая, — большая и толстая. Этакий цилиндр волосатый на ножках. Наконец попадается что-то подходящее. Оглядевшись, чтоб никто не помешал, Сан Саныч младший начинает выламывать подходящий сучок. Треску от его деятельности — как от танка в лесу. Наконец подходящий сук в руках. Со стороны смотреть на него смешно. Просто иллюстрация к тому, как и что сделало из обезьяны человека. С трудом подцепив псину палкой за ошейник, Саша оттаскивает тушу в сторону от двери. Все это время для меня самое сложное не любоваться, как работают другие, а наблюдать за обстановкой. Взгляд все время возвращается к пыхтящему напарнику, а это нехорошо. Очень нехорошо. Недогляжу — обоим хана.
— А кто-то Альму хорошо драл — бочина в крови, лапа перебита, — отмечает Саша, разглядывая тушу. — Так что тут, возможно, еще собачки такие же ходят!
Это прекрасно. От собачки драпать сложнее, чем от детишек. И зубки даже у этой неказистой Альмы куда как лучше приспособлены кусаться, чем человеческие. Меня дважды собаки кусали — и впечатление самое гадкое. Локоть после такого укуса месяц сгибался с трудом, а овчарка только прихватила — не было у нее тогда желания откусить кусок меня. Теперь же такое желание у дохлых псов будет. А еще и крысок не забываем…
Теперь, когда железная дверь за нами закрылась, как-то даже и веселее стало — приятно, что за спиной никто не появится. Правда, из подвала или мусоропровода крыски могут выбраться, но тут уж смотреть надо внятно. Начинаем не торопясь подниматься. На первой площадке Саша ломится в обшарпанную дверь, лупит в нее ногой и кулаками. Видимо, у него есть резоны. Поглядывая по сторонам, вижу, что кровяная мазня как раз у двери и на двери — тут, должно быть, псина и обратилась. А Саше не терпится поговорить с хозяйкой. Немного недоумеваю, почему он не звонит, пока не убеждаюсь в том, что звонок у двери отсутствует. Впрочем, никто ему не открывает, а, наоборот, распахивается дверь квартиры наискосок. Видна женщина в халате, за ее спиной долговязый парень и — мелкий пуделишко, который тут же начинает уже знакомо лаять. В другое время я бы сказал, что животина паскудная, и пнул бы ее с чувством выполненного долга. А сейчас, наоборот, испытываю умиление и желание собачонку наградить, выручила она нас серьезно.
— А, это вы тут шумите, — облегченно говорит женщина. Она узнала Сашу и успокоилась. А вообще молодец, конечно, выперлась на площадку: кушайте меня мухи с комарами. Вот она я! И дверь нараспашку.
Напарник здоровается. От души благодарит за собачку-сторожа. Женщина в халате весь день не выходила из дома, сын, судя по всему, рубился на компьютере в «Линейку» — благо у него выходные, потому наши новости для них неожиданны… Не знаю, поверили ли они в это, но соглашаются отзвониться Саше, если их собака опять закатит истерику. Она, оказывается, лаяла так час — и никакие привычные меры на нее не влияли. Теперь-то ясно, что собачонки на мертвечину реагируют истерикой. Это замечательно. Вопрос в другом: вообще на всех обернувшихся или только на собак? Надо бы проверить. Прощаемся, идем на второй этаж — те же разговоры с владелицей лайки. Она, правда, так дверь не распахивает, осторожничает. Потом зовет мужа, и дверь раскрывается на длину цепочки.
Смекаю, что Саша пытается организовать примитивную сторожевую службу. А что, разумно. Почему-то он звонит не во все квартиры. Открывают в шести на пять этажей. Вроде как верят, что в городе неладно. Но вот насколько верят и как себя поведут — один Бог ведает.
Наконец мы дома, разведка заняла добрый час времени, и Дарья Ивановна уже звонила сыну. Успокоил он ее или нет — не берусь судить, но перезванивать не стала. А я, пока Саша общался с соседями, звякнул в оружейный магазин — Николаичу. Подошел, правда, Андрей, выслушал про собак, выразил благодарность (какой-то он немного чопорный и ходульный) и сообщил, что они нашли хорошую базу, где можно неплохо устроиться. Где это, он пока говорить не станет, утром сам увижу. В магазине они оставаться не будут, была еще одна попытка нападения неизвестных лиц, которую удалось отразить, но все равно место неудачное, они уже в этом убедились. Так что утром мне лучше прибыть на встречу со всем своим добром.
Спрашиваю, как быть — у меня двое спутников. Обещает уточнить у Николаича, когда тот вернется, но полагает, что, скорее всего, ответ будет положительный. По дороге неплохо бы еще разжиться едой — сколько сможем. Отвечаю: принято, даю отбой.
Рассказываем о том, что с нами происходило. В ходе рассказа, правда, гастеры становятся «бэдними крестианами», которые попросили покушать, да и Альма предстает не такой жуткой скотиной. Если честно, мы сами устали как собаки.
Дарья замечает, что нам неплохо бы поспать. Она все равно не заснет, и потому нам стоит сходить и принести часть хлеба из багажника — она сумеет до утра насушить сухариков. И нам полезно, и ей отвлечься стоит. В этом есть смысл, тем более что на лестнице вряд ли кто новый появился. Вздохнув, отправляемся уже знакомой дорогой. На этот раз я уже не так часто лезу спиной на Сашины стволы, а он не забывает контролировать заднюю полусферу. Немножко гордимся этим, хотя я прекрасно понимаю, что наши экзерциции насмешили бы любого бойца штурмовой команды до слез.
— Надо бы нам еще походить вместе, а то тут «френдлифайер» не отключишь, — замечает сзади Саша.
Что верно, то верно. И не респауниться, если что… И к слову, вес ограничен, боеприпасы весят не по-детски, не сейфануться, не говоря уже о том, что, получив по башке палкой или пулей в ляжку, не отделаешься моментально съеденной аптечкой, а будешь ковылять и лечиться, лечиться и лечиться… М-да, компьютерные игры куда как спокойнее…
Когда продвигаемся от подъезда к машине, кто-то окликает сверху — Дарья Ивановна с Гаубицей решила нас подстраховать с лоджии. Ну что ж, это еще лучше. Забираем хлеб из багажника, обе упаковки яиц и без проблем, но подстраховываясь, возвращаемся. То ли мне кажется, то ли уже спаркой идем неплохо.
А вот гордыне предаваться не надо, как это у меня всегда выходит — только начнешь красоваться, так обязательно опозоришься. И тут нога у меня, такого героического и бравого, неудачно встает на ступеньку, соскальзывает, и я чуть не втыкаюсь носом и обрезом в бетон площадки, судорожно оттрепыхавшись руками и ногами. Хлеб веером вылетает из пакета по лестнице. Ай, молодца! Еще хорошо, что палец держал не на спусковом крючке, а то еще бы помпезнее вышло.
И ведь знаю за собой это: как только начинаю бельмондовствовать, так черт-те что выходит. И давно уже — начиная с шестого класса, когда захотел покрасоваться в автобусе перед тремя симпатичными девчонками и потому на своей остановке не вылез, а выпрыгнул, как молодой гепард. Ну и воткнулся «гепард» темечком в притолоку автобусной двери, а дальше уже вылетел ногами вперед. Устоять, правда, устоял ценой нелепых телодвижений, только там лужища была по щиколотку. Вот я в нее и шлепнулся. С брызгами. Прежде чем двери закрылись, я еще и обернуться успел. Девчонок этих скрючило от смеха. Так и уехали скорченными. Именно тогда я и понял, что такое героичная кинематографичность в реальности. В жизни-то дублей не бывает, потому не выеживайся, дорогой друг.
С присловьем «Пока не набежали…» — Саша шустро начинает собирать буханки.
Не совсем понимая, уточняю:
— Кто? Соседи?
— Не, микробы! Если упавшую еду быстро поднять с пола, то микробы набежать не успевают!
Понятно, шутка такая…
Дарья Ивановна тут же начинает бурную деятельность: варит яйца в луковой шелухе, достав угрожающих размеров кастрюли, рубит хлеб на аккуратные ломтики и вроде как успевает все одновременно. Ловко это у нее выходит. Глядя на женскую работу, вспоминаю, что перед сном желательно разобраться с мужской. Выгребаю в комнате все свои боезапасы, включая и те, что к «хауде».
— У тебя сколько патронов к Гаубице? — спрашиваю у Сан Саныча младшего.
— Пять. Крупная дробь. Двенадцатый калибр. Магнум.
— А у меня к Приблуде двадцать два россыпью, да в магазинах пять, да один стреляный. А двенадцатого калибра гильз дюжина. Знаешь, мы вообще-то могли бы сейчас тебе боезапас пополнить. Только вот дроби нет, а эта как маковые зерна. Я ее думал на крыс из «хауды», но пока не до того.
— Дробь мы сейчас сделаем, — отзывается Саша, вставляя в неполный магазин тускло-желтый латунный патрон.
— Это как, лить расплавленный свинец с лоджии? — Вроде таким макаром, как я слыхал, дробь и делают: пока капелька летит с высоты специальной дроболитейной башни, то остывает — получается круглый шарик. Только вот не знаю, как они разные размеры дроби делают.
— Не, это хлопотно. Проще лить свинец в холодную воду. Ну не вполне ровно выходит, капля такая получается, но нам тут не по тарелкам стрелять придется, а с малых дистанций, так что сгодится. Свинец у нас есть — папантий мне раньше оловянных солдатиков делал, так что есть запас.
— А пулелейки у вас нет?
— Зачем? Не на лося же ружье покупалось, для самообороны. А для самообороны хоть ты оловянный припой кусками наруби — еще лучше будет. Жужжать, например, грозно. Да и порвет не худо, если попадешь. Разумеется, все это профанация — тут любой охотник в лицо рассмеется, потому как неграмотно это, средневеково, ну да мы люди простые, нам сгодится.
Попросив Дарью Ивановну покинуть пока кухню, разворачиваем производство. Саша притаскивает старый фанерный посылочный ящик — там свалено в кучу самое разнообразное добро: обожженная жестяная банка с прикипевшими кусочками серого шлака, куски свинцовой оплетки кабеля, прутья оловянного припоя для паяния, какие-то тускло-серые слитки… И в коробочке что-то странное… Приглядевшись, понимаю, что это бракованные солдатики — безголовые рыцари в латах, одноногие французские гренадеры и безрукие английские стрелки… Прямо Андерсен — бумажной балерины не хватает.
Саша ставит банку на огонь, кидает туда по каким-то своим соображениям различные куски и кусищи. Открываю форточку — не стоит нам свинцом дышать. Жарища! В двух кастрюлях кипят яйца, в духовке сухари пекутся. А тут еще и Саша свинец варит. По его распоряжению наливаю в кастрюльку холодную воду. Тонкой струйкой Саша начинает лить свинец — металл, попадая в воду, шипит, как-то странно курлюкает, а на дно оседает горка одинаковых серебристых веретенец. Первый раз такое вижу. Саша примеряется — то поднимает банку выше, то опускает ниже… Ага, вот вместо веретенец пошли капельки — такие же блестящие, аккуратненькие. Вот еще б чуть-чуть — и совершенно круглые, без хвостиков.
— А если встать на табуретку?
— Пробовали раньше — хвостики у капель все равно остаются. Ладно, проба получилась, не забыл еще. Теперь расплавим еще раз, и будет у нас эрзац-дробь. Или недокартечь.
Следующий сеанс дает пару пригоршней свинцовых блестящих капель. Сливаем воду, и литейщик ставит кастрюлю на плиту — тут такая жарища, что оставшаяся вода испарится быстро. Мы пока беремся смотреть навески пороха и свинца для магнума двенадцатого калибра и стандарта двадцать. Саша тут же распечатывает. Весов в доме нет, придется пользоваться хозяйственными, которыми раньше Дарья Ивановна взвешивала всякие ингредиенты для кулинарных изысков. Пока сохнет свинец, взвешиваем двенадцать одинаковых кучек пороха побольше — и одну, отдельно, поменьше.
Вставляем в гильзы капсюля. Немного приходится повозиться со стреляной гильзой — никакого специального инструмента для переснаряжания у Сан Санычей нет, но голь на выдумки хитра, и капсюль успешно выбиваем, использовав молоток, плоскогубцы и обычный гвоздь. Дальше засыпаем порох по гильзам. Встает вопрос: чем запыживать? Ну тут классика — конечно, газетой. Главное — забить газетную бумагу как следует, вполне нормальный пыж получается. Саша притаскивает какую-то из бесплатных — с физиономией Шуфутинского на первой полосе. Подмигивает:
— Это подобрано для особо разрушительного воздействия! Сакральный смысл! Куски самой толстой звезды нашей эстрады рвут насмерть! Как тысячи астероидов! Не только картечь, но и газетный пыж становится смертоносен!
Это да. Зверев, наверное, не так страшен в виде пыжей. Или там другие менее весомые звезды… Если считать в килограммах живого веса. Со свинцом приходится повозиться, капли не очень удобны для укладки. Потом корячимся с тем, чтоб из патрона все не высыпалось, запыживаем, заминаем края гильзы, но получается коряво. Некоторое время думаем, а не заклеить ли гильзы сверху, но обходимся воском. Попутно Саша просит маму сшить из чего попрочнее самопальный патронташ, чтоб повесить на Гаубицу. Еще достает из оружейного жестяного ящика пиротехнический сигнал охотника и коробку с мортирками — ракетами. В принципе это государственно сделанная ручка-стрелялка. В 1990-е годы это оружие британских шпиенов времен Второй мировой было популярно у наших бандюганов, только делалось не под ракету, а под мелкашечный патрон. Зачем эта штука может пригодиться — неясно, но не бросать же.
Дарья Ивановна говорит, что постелила и потому нам пора баиньки. Звоню Валентине. У нее работа в полном разгаре. Считает, что забирать ее можно будет часов в одиннадцать. Ага, приехали — забрали, пустяк делов… Андрей получает эту информацию и вроде как радуется: раньше одиннадцати они готовы не будут, а так — милое дело. Спрашивает, пригодилось ли купленное. Напоминаю про собаку. Судя по всему, он мрачнеет — я-то не собачник, забыл совсем, что утром питомцы своих хозяев вытащат на улицу. А там уже их будут поджидать… Ну хорошо, если левретка-зомби. А дог? Мастиф? Сейчас куча придурков понакупили самых страшных собакевичей — кто из чувства престижа, кто по скорбности головы. И каковы будут эти зомбаки, если живые-то они страшны как смертный грех?

Утро второго дня Беды

Договариваемся с Сашей, что утречком он собаководов дополнительно предупредит. И валимся спать. Белье свежее, обалденно пахнет — чувствую, что я еще не раз вспомню, как спал эту ночь по-царски. Ну, может, и не по-царски, но по-человечески… И проваливаюсь. Снов нет, будят словно тут же — ан нет, уже светает. И хотя дрыхать охота, усталость как рукой сняло. Дарья Ивановна встревожена — под окнами зверски лупцуют нижнего соседа. Ну-ка. Что там? А там десяток черноголовых орлов лупят такого же черноголового. С толком, с расстановкой, не суетясь. Явно получая удовольствие.
— Это Поганов, снизу, — замечает Саша. — Раньше с отцом приятельствовал. Потом смертельно обиделся — папантий его поддел изрядно. Оганов, Погановым его папантий стал позже звать, после ссоры. Очень любил плакаться, как ему с семьей тут тяжело на чужбине, и как он ностальгирует по своей родной деревне, которая в самом сердце гор, и как тут тяжело живется, и какие тут холодные люди, и тыры, и пыры… Вот, мол, денег накопит, тогда уж… Ну папантий ему сочувствовал. Машины рядом стояли, присматривали вроде как вместе. Мы его как-то предупредили, что к его «фольксвагену» кто-то лезет — оказалось, действительно попытка угона была. Ну в общем, приятели, добрые соседи. А потом он возьми и ляпни (когда в очередной раз рассказывал про ностальгию по родине и о своей засунутой в самую жопу гор деревне) про то, какие тут холодные люди и как тут тяжело жить, и про то, как мало у него денег, что вот хотел перебраться с бизнесом в Москву, ведь Питер такая дыра, тут не развернешься, нечего тут делать нормальным людям, да дорого четырехкомнатную покупать, а в трехкомнатной ему с женой тесно будет, они так жить не привыкли. Ну тут папантий и подпрыгнул и залепил: а почем в твоей деревне квартиры? А что? Да ничего, прете сюда, в тюрьму народов, словно вам тут медом намазано, и только все хаете, как вам тут худо. Чего дома-то не сидится, если тут дыра не для нормальных людей? Ну тот и обиделся смертельно, здороваться перестал.
— Ладно, с ним понятно. Нам-то что делать? У них вон и милиционер в толпе-то, как раз соседушке вашему в физиономию с ноги пробил. Что они делят-то?
— Так это-то понятно: Оганов — армянин. А эти азеры из общежития. У них тут настоящая махалля — и магазинчик свой, и кафе, и частная клиника по всем хворям.
Пока все было тихо — и они тихо сидели, а тут поняли, что могут развернуться.
— И все-таки нам-то что делать? Кидаемся его выручать или как?
— А мы своими стволами с парой сотен джигитов справимся?
— Сильно сомневаюсь. Тем более что у них и самих что-нибудь вполне огнестрельное найдется. Вон у мента какой-то автоматик болтается, «Кедр», что ли, или «Кипарис»?
— Мальчики, там ведь человека убивают. Какой-никакой, а ведь человек. Семья у него, — напоминает нам о проблеме Сашина мама.
— Боюсь, Дарья Ивановна, что мы тут ничего не сможем. Нам бы самим ноги унести. Мы, конечно, можем сейчас из двух стволов по ним влепить, кого-то свалим. А дальше что? Это кавказцы, оружия у них у самих хватает. Запрут нас тут в подъезде — и будет веселье. А кроме того, уж извините, напомню — сейчас уже погибли тысячи очень хороших людей, и еще больше погибнет. Потому я теперь спасаю только тех, кто меня бы кинулся спасать. Как говорят на флоте: «Следую своим курсом». И между прочим, это не единственная группа — вон подальше такие же. С автоматом я бы, может, еще и рыпнулся, а с берданками — несерьезно.
— О, а вон и третья — тож те же. Вон в промежутке видны, — отмечает, поглядывая из-за занавески, Саша.
— К слову сказать, прохожих что-то мало для этого времени.
— По радио было объявление, рекомендовали оставаться дома. Причину не объясняли. Мол, кто слушает наше радио, побудьте дома, послушайте наше радио…
— Не все же слушают это радио, что-то еще, наверное…
Видим, что редкие прохожие активно избегают общения с группками гостей города, обходя их стороной. Оганова оставили в покое, слабо шевелится. А нам надо отсюда выбираться. Выходить втроем почему-то не хочется: мы с Сашей уже как-то сработались, а вот как его мама себя поведет — не ясно. Опять же что-то подсказывает, что подобру-поздорову уже не выберемся — тут кавказеры кровь почувствовали, теперь их остановить трудно. Подумав и посоветовавшись, принимаем такой план: Дарья Ивановна с «хаудой» остается на лоджии. Если я подниму обе руки, она стреляет в белый свет как в копейку, а через секунду еще раз. Это на случай, если южане к нам прицепятся, и я им втолкую, что они на прицеле и по моему сигналу напарник бабахнет. Мол-де в помпе еще шесть патронов, так что вам всем весело придется. Если южане не полезут: то подгоняем машину с улицы к подъезду, заходим, забираем вещи и Дарью Ивановну и едем к поликлинике. Вещей до смешного мало — чемодан и сумка на колесиках.
Звонит телефон — это та женщина, с первого этажа. Она в ужасе от того, что под ее окнами стоит пришедший непонятно откуда человек. Он в крови, выглядит странно, и собака брешет как заведенная. Собаку никак не удается угомонить, ей пора на прогулку, а там этот человек. Прикидываю — это не Оганов, окна у женщины выходят во двор, а Оганов сидит с другой стороны. Значит, кадавр.
Хозяйка пуделя волнуется. Просит помочь. Переигрывая план, спускаемся все на первый этаж.
Идем смотреть — да, под окном стоит мужик, совершенно обычный, сильно окровавленный. И ему здорово досталось. Новое дело. Мало нам десятка возбужденных азеров рядом с машиной, так еще и у дверей кадавр. Собачница просит забрать ее с сыном и собакой отсюда. Куда угодно, только бы отсюда. Сын, наоборот, явно дрейфит бежать из дому.
А, семь бед — один ответ. В засаду на лоджию сажаем Сашу и его маму: если азеры меня пропустят к машине без зацепок, вызываю по мобиле Сашу с ключами. Если вижу, что они меня собираются щупать за влажное вымя, — бегом назад. Вот тут по ним семейство Сан Саныча и влупит с близкой дистанции сбоку. На застекленную лоджию горцы допрыгнуть не сумеют, а я постараюсь добавить. И либо они приссут и побегут за подмогой, а мы успеем смотаться, либо… думать даже об этом неохота. Собачница совершенно растерялась, до нее с трудом доходит, что хотя бы документы и ценности она должна забрать. Долговязый сын ее сгребает в какой-то чемодан диски, коробочки, вроде отсоединяет шнуры от своего компа, комп хороший, навороченный — самая ценная вещь в бедноватой в общем-то квартире…
Так. Время у нас еще есть. Минут двадцать. Саша и его мама тренируются перезаряжать свое оружие, а я навостряюсь выхватывать свой обрез из-под полы. Через двадцать минут, хоть и не научились как следует, но все-таки куда лучше, чем было. На улице ничего не поменялось — кадавр в кустах стоит. Кавказцев не видно, но оживленные переговоры слышны на лоджии. Вдох-выдох. Надо двигаться. Неохота. Но ничего хорошего не выждешь. Дрянной из меня герой — никакого восторга перед дракой. Ни малейшего азарта. Хоть бы жители гор повели себя спокойно, разошлись бы как в море корабли. Ну никак не хочется устраивать выход бронепоезда с запасных путей — у нас, в конце концов, общая история, интернационалистами все были опять же… И музея оккупации в Баку вроде нет еще…
На лестнице никого. Выкатываюсь из подъезда. Саша, прикрывавший мой выход, возвращается в засаду. А я придвигаюсь помалу к зомби. Он будет торчать, как старичок в бахилах на одном месте, или двинется? Двинулся. Но медленно, как заржавевший. Так, у него на дороге низенькая оградка. Запнулся, упал уже на мою сторону. Э, а ведь его можно взять в компаньоны! Точно можно! Ну-ка вставай дорогой. Я подожду. Если кавказцы не освинели, я тебя сам упокою. А если они край не чуют, ты им будешь подарком от черствых жителей холодного северного города. Ага, встал, идет быстрее, но все равно, голубчик, — по сравнению с тобой я просто Гермес с крылышками! Так, двигаем, хорошо.
Навстречу попадается деваха. Этакая вся из себя «я мисс Совершенство! Слышите, тупые свиньи!», как раз такие переходят дорогу в любом месте, не глядя вправо-влево, ибо мир крутится вокруг их персон. То, что она дура еловая, подтверждает и голая поясница. Нет, я не аскет и летом мне такое даже нравится, но вот зимой… Да и такой весной, когда холодрыга, щеголять голым пузом и задницей, открытой до копчика, — признак ума невиданного. Потом ходят, дуры тупые, лечиться от бесплодия и цистита, сочувствия требуют. На нас с моим спутничком умершим деваха косится презрительно-брезгливо. Приходится притормозить, чтоб он не отвлекался. Но от меня явно пахнет гуще или слаще, или просто я ближе — но на красотку мужичок не отвлекается, шкандыбает за мною следом.
Так, а вот сейчас я сверну направо за угол дома и увижу кавказеров. А за ними «логанчик». Дистанция всего ничего — до кавказцев метров двадцать. Прохожу мимо нашей засадной лоджии. С виду все тихо, только стекла чуток сдвинуты, образуя две щели.
Оборачиваюсь — мертвяк тоже вышел и идет следом. До него метров восемь. Если жители гор будут спокойно трепаться друг с другом, то все в порядке… А они не треплются. Заметили и заинтересовались моей скромной персоной. И идут навстречу, расходясь грамотно в полукруг, охватывая фланги. Ну да, сейчас возьмут в колечко и я — Оганов дубль два. Разве что их теперь восемь и мента с пукалкой нет. Это и хорошо, и плохо одновременно. У тех, кто сейчас идет ко мне, какие-то палки в руках — вроде арматура, у одного — бита. Улыбаются, уроды… Весело им… Все, пора бежать! Разворачиваюсь, дергаю хромым галопом обратно, обходя мертвого спутника вне зоны его досягаемости, и проскакиваю еще десяток метров. Кавказеры практически неровной шеренгой добегают до засады…
Я люблю двенадцатый калибр! Ей-богу! Засада выдает неровный залп, но это в узком пространстве проулка меж домами звучит величественно! Это впечатляет! И очень радует то, что Саша не попал по первым, бежавшим за мной, потому его дадан достался серединке шеренги. Взял он низко, получилось по ногам скорее, но один повалился с разбегу, трем досталось слабее, но они тут же скисли — четверо из восьми! Да ему цены нет! Крайний к лоджии горец неожиданно швыряет в стекло свою дубинку и под звон сыплющихся в лоджию стекол пытается туда забраться. Опа, а жена у Сан Саныча бой-баба! Храбрец отлетает от лоджии и шмякается об асфальт затылком так славно, что треск стоит — морда у него расквашена выстрелом из второго ствола «хауды» в упор.
К моему удивлению, обрез выдергивается из-под куртки легко, я даже не зацепился мушкой и рукояткой. Целиться некогда, надо обращать противника в бегство. И я луплю по оппонентам тремя бабахами подряд. Эхо и от Приблуды неплохо звучит. Храбрецы, вереща что-то, несутся обратно — кто может. Я, похоже, промазал всеми тремя патронами, зато Саша успевает высунуться и еще раз бахнуть в спины улепетывающим и одного задевает очень качественно. Тот, кому не повезло, шлепается как подкошенный. Раненые орут со страшной силой — а, это мертвяк нашел себе забаву и сейчас насел на одного из уползающих от него подранков.
Итак, шли ребятки бить меня, а нашли себе полную приключений жизнь. Ну как пожелали, так и получили. Один лежит почти не шевелясь. Другого дерет мертвяк, еще трое со всех сил култыхают к общаге, густо брызгая кровищей. Тот, который получил в морду пластиковую пулю, вяло возит руками по земле… Поспешно заряжаю Приблуду, отстегиваю приклад. Саша выпрыгивает из лоджии и быстро идет к машине — ружье он, видно, матери оставил. Не бежим, но идем скорым шагом. Так, теперь он за руль, а я обратно — мы все выходим из подъезда и двигаем ему навстречу. Он объедет квартал и подберет нас в точке, удаленной от общаги. Это мы обговорили за те двадцать минут тренировки.
Автомобиль трогается, дорога тут пустая, и Саша мигом скрывается из поля зрения. Мне назад, к беженцам.

Чуть не спотыкаюсь об Оганова. Он пришел в себя и, как может, долбит по голове сбитого вторым Сашиным выстрелом парня куском асфальта. Руки слушаются плохо, удары получаются слабые. Тогда он бросает ком асфальта и, со стоном переместившись чуть дальше, подбирает брошенную полуметровую арматурину. Дальше мне становится тошно — он, наваливаясь всем весом, впихивает конец арматурины в глазницу недобитого азербайджанца. Получается не очень ловко, парень лежит ничком, а Оганов после избиения чуть жив…
— Брось его! Они сейчас вернутся, — пытаюсь схватить мстителя за шкирку и тащить за собой, в конце концов, в «логане» большой салон. Он неожиданно ловко отмахивается арматурой и тяпает мне по голени. Уй, больно-то как! Отскакиваю, а он опять начинает пихать в расковырянную уже глазницу железяку. Да ну тебя к черту, мстительный дурень!
Он поднимает голову, и я удивляюсь яростной ненависти на окровавленной бледно-смуглой физиономии.
— Нэ мэшай, ему мозыг надо праткнут! Аны тут своей кровьу захлэбнутса!
Озираюсь — за многими окнами бледные человеческие лица. Все смотрят. Никто не вышел.
Ладно, не до твоих тут речей — сейчас парни из махалли перегруппируются, соберут толпень человек в пятьдесят, да еще оружных, и мне не уйти. И остальным тоже. А нам как раз надо уйти. Не корчили бы из себя горные орлы властителей вселенной, все были бы целы и живы. На фига вот это было? На фига? Гордость чесалась?
Две женщины, парень и куча почему-то багажа уже у подъезда. Не было же кучи, всего-то пара сумок… и еще пара сумок… и мой рюкзак! И вот она — куча. И коробка этого компутерщика тут же! Ладно, отходим, отходим быстрее. Ружье у Дарьи Ивановны. Обрез? Обрез с собой. Насколько позволяет весь этот бродячий цирк, двигаемся к точке рандеву. Медленно-то как! Что-то изменилось — не могу понять что… А! Пуделек не гавкает. Последнее время это было фоном для всей жизни — визгливый лай. Теперь эта мелочь семенит рядом, пытается что-то нюхать, но поводок тянет неотвратимо. Черт, времени столько прошло, а мы еще и до половины дома не добрались. Быстрее! Быстрее!
Уже легче — помойка нас закрыла. Оборачиваюсь — проезд вдоль дома пустой. Там, где мы устроили засаду, сыплются стекла, орут и стреляют. Но орут не воинственно, скорее испуганно. Вообще-то по тактике они бы должны группу с другой стороны дома отправить — в обход, нам в тыл… Тут радуюсь, что мы уже за помойкой — из-за угла дома выкатывается группа голов в пятнадцать сторонников лозунга «Кито нэ с намы — тот пад намы!» и шустрым галопом несется туда, откуда мы явились только что.
Успеваю перехватить у Дарьи Ивановны ружье — нас не заметили — Аллах в помочь! Бегите, ребята, вы еще успеете захватить мир! Удачи, Брейны и Пинки, старайтесь! С такими боевыми навыками, гопота деревенская, вы тут много наворочаете.
Наша вторая спутница на грани обморока. Парень тоже чуть жив. Ну да, настоящий компьютерщик. В «Линейке» небось паладин или героический эльф, рубит врагов в капусту направо-налево, а тут веселуха куда как веселее… Кровь-то, наверное, вживую впервые видел. Но рассиживаться нам некогда — сейчас «иерои» возьмут штурмом пустую квартиру и рассыплются по окрестностям. Двигаем дальше, но пройти далеко не успеваем — Саша, сверкая свежеободранным боком «логана», осаживает железного коня рядом. Погрузка и посадка носит такой же истерический характер, как и загрузка продуктов ночью, но только это уже крупногабаритно. В итоге багажник забит под завязку, а пассажиров на заднем сиденье не видно под горой вещей. Трогаемся задом, потом Саша не без изящества разворачивается на пятачке, и, пропрыгав по ямам внутриквартальных дорожек, выскакиваем на Дунайский. Почти выскакиваем, потому что тут нам на капот кидается та самая «мисс Совершенство», но уже с квадратными от ужаса глазами. Машина суется носом — тормозит Саша от души. Деваха явно утратила способность изъясняться членораздельно, от ее высокомерия и следа не осталось. Как и от курточки. Тычет пальцами в сторону ближайшего подъезда и дергает дверцу с моей стороны. А, вон в чем дело — зомбак. У, да не один, еще двое сзади. И шустрые, заразы. Бегом бегут. Ничего не остается, как открыть дверцу и получить на коленки эту дуреху. Саша неодобрительно смотрит на помятый капот. Птичка-невеличка толстожопая. Однако едем. В центр машин идет мало. А вот из центра прут потоком. Это особенно заметно на путепроводе. Но нам как раз практически в центр. Руки перестают трястись, но заряжать магазин, как собирался, невозможно. Девка вроде б и не высокая, не крупная, а придавила серьезно. И колотит ее…
Прошу Сашу ехать помедленнее — нам торопиться некуда, а посмотреть, что творится, — очень важно. Признаки все больше не то что плохие — омерзительные. Сразу видно не меньше десятка дымных столбов. В городе пожары, и их некому тушить. Милиция на улицах есть, но ведет она себя как-то странно. В двух местах попадаются патрули сопляков, на которых форма сидит как на корове седло, — военнослужащие срочной службы из «голубой дивизии». Никакого оружия не вижу, зато у них есть противогазные сумки и дубинки. И совершенно растерянный вид. Прэлэстно! На перекрестке с улицей Орджоникидзе, косо завалившись рылом с мостовой, стоит патрульная девятка с настежь распахнутыми дверцами — никого рядом. Не помню, чтобы менты вот так бросали машины. Зато есть зомби. Не так чтоб много, но глаз их уже выхватывает быстро — и количество их ужасает. Здесь, в Московском районе новостройки, места много, можно удрать. А вот если в старом городе их столько же, то совсем худо. Чем ближе к центру, тем больше зомбаков! И мне кажется, они двигаются вместе с нами в центр города. Людей мало, куда меньше, чем мертвецов. Автомобили только напоминают мирное время, да и то постоянно попадаются мятые и брошенные тачки, которые грубо спихнуты с дороги. И на дороге то и дело битое стекло, желтые и красные куски поворотников и стопов и очень характерные участки — с пластиковым крошевом и слоем грязи, который ссыпается с брюха машины при ударе. Аварий было много, и дорогу никто не убирал.
— Куда вы меня везете? — вдруг оживает деваха. Ее еще слегка колотит, но вроде пришла в себя.
— В Смольный. Мы обычно в это время обедаем с губернатором, но из-за тебя припозднились. Придется остаться без десерта.
Она все-таки дура. Минуты две переваривает сказанное, потом неуверенно спрашивает:
— Прикол, да?
Нет, не прикол. Нас только в Смольном и не хватало. А кстати, что с управлением городом? С одной стороны, вроде как в городе постреливают, но вот кто? Милиционеры скорее заняты охраной себя, чем наведением порядка. Порядка-то не видно. Светофоры частью уже не горят. Частью мигают желтым. Минимум пять магазинов, попавшихся по дороге, обнесены, причем грубо и нагло — разбиты витрины. У булочной в грязи раздавленные батоны, стеклянное крошево.
Кто может, улепетывают на автомобилях прочь из города. Но я вижу людей в окнах — многие смотрят на улицы, ждут чего-то, скорее всего помощи. Но помочь им некому. Полнокровных частей — с бронетехникой, строевыми солдатами — под Санкт-Петербургом нет. Есть куча кадрированных частей. Что они собой представляют, говорит то, что на армейском жаргоне их величают кастрированными — горстка офицеров и прапорщиков и склады с имуществом советского производства. Да если б и были тут мальчишки срочной службы, много б от них было проку? Это трудно — стрелять по людям. А когда поймут, почему стрелять необходимо, — для большинства уже поздно будет.
— Так прикалываешься, верно?
— Ну а сама-то думать умеешь? Едем по своим делам. А вот ты нам на капот свалилась, помяла кстати. И что прикажешь с тобой делать?
— Домой меня отвезите!
— И где живешь?
— На Ивановской. Рядом с Ломоносовской.
— Ого! Это ж строго обратно, да еще и с походом. Ты чего раньше ждала?
— Ну вы ж на тачке, это пятнадцать минут езды!
— Ты шашечки на машине видишь? Нет? Правильно. Потому что это не такси. И времени тебя катать нет.
— Жлобье! Высадите меня здесь!
— Да с удовольствием! Нам дурных не надо, мы и сами на загляденье дурные. Только вот в метро ехать не рекомендую, частника лови.
— А почему это в метро нельзя?
— Когда милые упыри гнались за тобой по двору, тебе было куда бежать. А в метро, как считаешь, подвернется дежурный «логан»? Саша, притормози у ближайшего зомби, девушка хочет продолжить общение не со жлобами!
— Этот сгодится? — мрачно спрашивает водитель, действительно притормаживая напротив вяло плетущегося бомжа.
Сначала я не могу понять, это живой бомж или уже дохлый. Грязен он сильно и морда синяковая. Но вот он поворачивает к нам харю, видны становятся его глазки, и сомнения исчезают.
Саша оглядывается, но зомбак поблизости один, и, открыв дверцу, водитель окликает труп ходячий:
— Эй, гражданин. Тут с вами девушка познакомиться желает!
И быстро юркает под защиту стекла и железа.
Бомжик живо реагирует на голос и направляется к машине.
— По-прежнему охота вылезать? Глянь, какой красавец!
— Не, не, не надо, пожалуйста, пожалуйста!
— Ну так заткни свой рот и не хами, — неожиданно жестко говорит сзади невидная под моим рюкзаком Дарья Ивановна.
— Справедливо сказано, — подвякиваю я. — И без того от тебя ноги затекли. Одни убытки и никакой пользы.
Девка сидит как пришибленная. За окном еще веселее — тут и магазины разграбленные попадаются чаще, и трупы валяются неубранные, и мертвяки около них кормятся. Все настолько нереально, как в голливудском кино, — вроде как и не с нами это происходит, ну не может такое происходить с нами… Глупые мысли: отлично сделанный грим, прекрасная работа художника, очень правдоподобная бутафория, замечательная игра массовки… Здравый смысл тихонько толкует, что это все не кино, а правда жизни. Это не бутафория! И стоящая раком девчонка в драных черных чулках и короткой юбке, жрущая вместе с зомбакой, бывшей раньше колли, настоящая, и дергающийся от рывков их челюстей труп толстой женщины — самая что ни на есть правда. Очень не хочется слушать шепот здравого смысла. Потому что становится до судорог страшно.
В нагрудном кармане начинает вибрировать телефон. Деваха подпрыгивает, втыкается башкой в потолок и грузно шмякается обратно на отсиженные мои коленки.
— Что это? Что???
— Телефон, что еще! Подвинься, мне его так не достать!
Кончиками двух пальцев выцарапываю старенький «сименс».
— Але.
— Привет! Как у вас дела? Все благополучно? — Это Андрей, голос спокойный.
— Будем у вашего магазина минут через пять, если ничего не произойдет катастрофичного. Синий «логан». С нами кроме ожидаемых спутников еще трое беженцев.
— Вас понял. Магазин эвакуирован. Встречаемся у бутика, что рядом с вашей поликлиникой. Китайский автобус. Белый. Ждем вас. Если будет нужна помощь, звоните.
— Принято. Связь кончаю.
Нет, положительно в разговоре с Андреем начинаешь разводить цирлих-манирлих.
Проезжаем мимо магазина, в котором я вчера вербовал спасательную команду и разживался оружием и боеприпасами. Впечатление сильное — у витрины и входа валяется полтора десятка трупов, кровищи натекло лужами. Кроме трупов не меньше десятка зомби, которые, не отвлекаясь на нас, жрут неудачников. За такой толпой все же видно, что и стекла тамбура, и витрина густо прострелены и частью осыпались, а частью в пулевых дырах, окруженных сеткой стеклянных трещин. Продуктовый магазин наискосок тоже пострадал — и там пулевые дыры, но мало. Машину встряхивает, и она начинает переваливать через какое-то препятствие поперек дороги. Кошусь на Сашу — он прикусил губу и старательно крутит рулем. Опять начинаем изображать утку. Таращась на магазин, я не обратил внимания из-за девахиной спины, что и прямо на дороге нелепыми плоскими кучами тряпья лежит несколько человек. Сейчас Саша напряженно старается их объехать, но раскинутые руки и ноги не оставляют места для маневра. Хорошенькая же тут была бойня. Андрей вроде жив-здоров. А остальные?
У бутика стоит грязный автобус-коротышка. Таких в городе полно — они маршрутки-«газели» вытесняют. Сквозь загаженные стекла видно плохо, но практически пустой. «Логан» притирается рядышком. Из китайского агрегата без суеты выпрыгивают трое — двое берут под наблюдение окружающую местность, третий машет приглашающе рукой и встает так, чтоб прикрыть и нас.
— Всем сейчас быстро в автобус. Вещи оставим тут. Саша пока за рулем. Я беру Гаубицу, тебе оставляю Приблуду. Посматривай!
Наше десантирование получается таким, что жаль, Бенни Хилл помер. Отличное бы у него получилось шоу! Сначала долго выкарабкивалась деваха. И заковыляла раскорякой на своих каблучищах. Потом вылез я и обнаружил, что ноги у меня затекли страшно и хожу я плохо. Ружье мне Саша выдал, чуть не пробив прикладом лобовое стекло, а стволом — боковое. Далее трое пассажиров с заднего сиденья медленно и мучительно выкапывались из-под багажа, точь-в-точь как вылезают из могил ожившие киношные мертвецы — сначала высовываются руки, потом головы, и всё медленно и печально.
Стоя на ватных ногах и ощущая дикую в них щекотку от мириад мурашек, я сдвинулся так, чтоб в случае надобности прикрыть огнем сектор, перекрытый для Николаича машиной и пассажирами, — и тут как кто толкнул меня в бок. Не пойму, почему решил глянуть в казенник Гаубицы. В казеннике оказалась стреляная гильза. Все это время вместо ружья у нас была всего-навсего дубинка с прикладом. Замечательно! Ну Саше было, предположим, некогда, ему надо было машину уводить из-под носа раздухарившихся гостей города, но все равно — оружие сейчас должно быть заряженным постоянно! Как только будет свободная минутка, устрою профилактическую головомойку и Саше, и Дарье Ивановне, и себе, разумеется. Поспешно зыркаю по сторонам, заряжая ружье. И остался в самодельной патронташке последний патрон… Тоже мудро. К слову, и у Саши тож пара выстрелов всего получается, если что. Не подумали оба. И при себе у меня патроны как раз для Приблуды, а у него наоборот. И ведь учили меня умные люди, что любое огнестрельное оружие без патронов становится вычурным куском железа…
К счастью, в отличие от находящегося в нескольких сотнях метров магазина для охотников и рыболовов, тут не видно пока ни одного зомби. Когда весь этот бродячий цирк забирается в автобус, охранение спинами вперед отходит к дверям. Всё, все на месте, кроме Саши. Знакомим людей друг с другом. Всего в пустом автобусе четверо — Николаич с Андреем и двое незнакомых мужиков. Один крепкий, но слегка располневший, представляется Ильясом, второй, мелкий, верткий, — Владимир. Кратенько излагаю, что было. Упоминаю про две стычки. Слушают внимательно, задают толковые вопросы.
Николаич в свою очередь сухо докладывает, что за это время они нашли место, где будет безопасно, продали двум особо настырным покупателям четыре пачки охотничьих патронов, а на ночь отрядили Серегу в засаду, которую он и устроил в продуктовом магазине. Так они на пару с Андреем и охраняли оба магазина. Николаич раздобыл ставший бесхозным автобус и всю ночь мотался на нем — перевозя то людей, то грузы из оружейного и продовольственного. Большая часть сотрудников продовольственного, в том числе и симпатичная кассирша, подались в убежище.
Ближе к утру — в песий час — магазин попытались подломить пятеро каких-то сукиных сынов. Им дали взломать входную дверь и огнем с двух сторон очень быстро положили, как только убедились, что взломщики вооружены. Нападавшие пытались отстреливаться, собственно, все дыры в стеклах — их рук дело. Трофеи оказались убогими: два пистолета-пулемета с дурной репутацией, навороченный «смит энд вессон» под неходовой у нас патрон и два ТТ — не то китайские подделки под тульскую продукцию, не то пакистанские подделки под китайские подделки. Говоря проще, «металл на пистолетах ногтем царапается». Те самые, у которых после тридцати — сорока выстрелов ствол раздувается напрочь. Ну и патронов два десятка разношерстных под все это безобразие. Андрей еще не успел собрать оружие, а уже поперли мертвяки со всех сторон.
Этих настреляли восемнадцать штук. Потом решили сматываться, когда точно убедились, что выстрелы как раз и приманивают зомби. К этому времени практически все уже вывезли.
Успели аккурат к нашему приезду. Теперь забираем Кабанову и двигаем в убежище. Возникает некоторый спор на тему, кто остается при машинах. Семья Сан Саныча настоятельно просит дать им возможность зайти и узнать, как у него дела. В этом отказать трудно, да у меня и не находится убедительных доводов. У Николаича — тоже, хотя ему это не по душе, что заметно. Замечание Дарьи Ивановны, что при любом исходе событий из поликлиники есть что вынести и использовать и потому пара лишних человек лишними не будут, решает вопрос. Опять же Саша показал себя в утренней стычке молодцом, попав обоими выстрелами, в отличие от моего тройного мазелина. Володя с Андреем выходят и вскоре возвращаются с Сашей.
— Получается так, — говорит Николаич, — здесь остаются девушка, хозяева собаки, сама собака и в прикрытии — Володя. Парень, стрелять доводилось? — Это он у соседа снизу вопрошает. Тот краснеет и отрицательно мотает головой. — Ясно. Получается так, что один стрелок на все про все.
— А мы можем проехать ближе ко входу в поликлинику. В случчего — поддержите огнем сверху, — предлагает шебутной Володя.
— Пожалуй! — поддерживает и тот, который Ильяс.
— Теперь по оружию. Если придется стрелять в самой поликлинике, от гладкостволов оглохнуть можно будет. Потому Ильяс и Андрей берут мелкашки. У меня СКС. На самый крайний случай. Доктор, оставьте свою машину, возьмите оба ТТ. Если один заклинит, второй используете. Там как раз по шесть патронов в каждом. Но лучше не стрелять — по одиночным целям мы и без вас отработаем. Саша… Что больше нравится — «Агран» или «Борз»?
— А это что такое?
— Пистолеты-пулеметы последнего времени. Откровенно, и то и другое — дерьмо. Годится стрелять разве что в спину. Один — хорватский, другой — чеченский. Ненадежные, прожорливые, сделанные плохо. Ну что берем?
— Тогда револьвер, — отвечает Саша, подумав.
— Выбор хороший, только учти, четыре патрона всего в барабане.
— Учту, — кивает Саша, осматривая сверкающий никелем револьверчик.
— Получается так: мы с Андреем и Ильясом идем тройкой. У дверей берем территорию под контроль. Доктор открывает. Заходим тройкой, проверяем вестибюль. Если пальбы не будет, заходят мама с сыном, доктор дверь запирает. Потом по указаниям доктора двигаем в том же составе: мы тройкой впереди, вы парой прикрываете тыл, женщина в середине. Какие у нас задачи?
— Первое — забрать докторшу из лаборатории с результатами. Там же буфет — взять продукты. Второе — сумки, которые Сан Саныч набрал. Третье — из прививочного кабинета и процедурной забрать инструментарий и что можно будет утащить. Возможно, что появится еще что-то, на месте решим. Четвертое — навестить Сан Саныча, это можно вначале сделать.
— Получается так. Теперь давайте с оружием разберемся.
Выданные мне ТТ, похоже, выпиливались напильником из цельного куска железа. В них только отдаленно чувствуется элегантность и надежность прототипа — советского ТТ.
Есть в них какая-то лажа. Но, как все советское оружие, они просты, и потому освоить их нетрудно. Револьвер Саша тоже быстро принимает на вооружение. Андрей отдельно отмечает, что осечных патронов в револьвере не было, так что можно надеяться, что и эти четыре сработают как надо. Дополнительно берем пару рюкзаков — из магазина явно, мой такой же. И выдвигаемся. Некоторое сомнение вызывает то, как лучше поставить машины у входа. В итоге получается не так чтоб великолепно, но автобус тушей перекрывает вход, и нам забраться в него можно моментально, что плюс. Добираться до легковушки не так хорошо, но в целом терпимо. Зато она преграждает путь тем, кто полез бы из-за угла — от детсада.
Удивительно, но у входа в поликлинику никого нет. Ни живых, ни мертвых.
Открываю дверь, трое проскальзывают вовнутрь. Ждем — все тихо. Заходим сами. За сутки ничего не изменилось. Двигаем налево в сторону кабинета начмеда. Николаич все время одергивает Дарью, но она не очень его понимает. Надеюсь, что произошло чудо. Ведь не бывает стопроцентно смертельных заболеваний… Нет, бывают — то же бешенство. Без вакцинации — сто процентов летально. И еще есть… Но очень хочется ошибиться.
К сожалению, чуда не произошло. Троица стрелков охраняла нас, пока мы стучали в дверь и звонили по телефону. В кабинете трещал звонок, и мы слышали, что Сан Саныч ходил. То есть ходило то, что было вчера Сан Санычем — хорошим, порядочным человеком.
Николаич деликатно покашлял и сказал вдове:
— Получается так, что нам надо идти. Тут еще живой человек, да не один. Беременная она. Пойдемте. Сочувствую вам, но нельзя нам тут задерживаться. Никак нельзя.
Опа! А откуда он знает, что Валентина беременна? Я ж ему это не говорил. Интересно. Очень интересно. И без того я видел, что Николаич непрост, но он еще больше непрост.
Дарья Ивановна — сильный человек. Переводит дух и идет за ними. Саша плетется понуро. Видимо, он до конца не верил, что произойдет именно так.
— Саша! Не отвлекайся, на нас тыл. Держим тыл!
Он с усилием встряхивается. Глаза красные, на мокром месте. Ну да, оно бы и хорошо сейчас им обоим поплакать. Но вот никак нельзя тут раскисать.
Посматриваем по сторонам. Вспоминаю, как чуть не шмякнулся на лестнице. Убираю палец со спуска теплого ТТ. Показываю Саше. Ответно он показывает, что его палец на спуске и не был.
Резкий окрик Николаича:
— Стой, стрелять буду! — И через несколько секунд: — Ильяс, огонь!
Щелкает мелкашка. Мельком глянув туда, вижу, как заваливается в конце коридора у лестницы худой, невысокий зомби. Подходим к лестнице. Смотрю на упокоенного — испитого вида беспризорник, подросток. У нас не было таких пациентов. Точно не было.
Непонятно, откуда этот засранец взялся. Но нам в лабораторию. Двигаемся тем же порядком. На лестнице никого. На этаже сюрприз: сразу двое зомби. Тетка из недавно взятых санитарок, фамилия у нее была смешная — Кишко. И мужичок пухлый. Вроде я его у ревматолога видел.
— Внимание, граждане! Если вы не зомби, поднимите руки или отзовитесь. Если не сделаете этого, открываем огонь на поражение! Повторяю! Внимание, граждане! Если вы не зомби, поднимите руки или отзовитесь. Если не сделаете этого, открываем огонь на поражение! — Андрей точно раньше политработником был. Ну прямо лектор. Но вот стреляет он не хуже Ильяса — оба беспокойника валятся на пол.
— Выдвигаемся! — Это Николаич.
Проходим полкоридора. Николаич поднимает руку и показывает вперед: там тихонько открывается дверь кабинета — вид но по лучику света, который начал расширяться.
— Эй, в кабинете! Если живой, отзывайся! Если зомби, лучше закрой дверь от греха подальше! — это уже Ильяс.
Тут я ловлю себя на том, что и я, и Саша, и Дарья смотрим не назад, а вперед. А нам-то с Сашей надо смотреть назад. Цыкаю тихонько, корчу недовольную рожу — спохватывается, теперь мы старательно разглядываем пустой коридор.
— Не стреляйте, не стреляйте, я живой, меня не кусали! — Голос пацаний, тонкий.
— Ну так вылезай, руки чтоб мы видели, и потихоньку иди к нам.
— Стрелять не будете?
— Не будем, сказано же!
— Точно не будете?
— Слушай, поганец, нам что, землю есть? Или вылезай, или закрой дверь и сиди дальше.
Из кабинета выбирается подросток — такой же беспризорный клеенюхатель, как тот, упокоенный на первом этаже, только мельче и младше.
— А где менты?
— Не завезли еще. А вот что ты тут делаешь, балбес? Кстати, доктор, гляньте — на нем покусов нет?
Осматриваю задохлика. Попутно он рассказывает, что они с Микой (такая кликуха была у того, упокоенного) забрались вчера вечером в поликлинику, так как поняли, что тут людей нет. Мика обещал, что они наберут всего полны руки — внизу и впрямь были две сумки с лекарствами, но нужных Мика там не нашел, и потому они пошли на второй этаж — шарить по кабинетам. В одном нашли женскую сумочку с кошельком, мобилу. Еще разные вещи, а во втором — как только они зажгли свет — Мику сцапала страшная тетка. Тут еще и мужичок появился… Вот Сыкатый (это погоняло нашего найденыша) кинулся бежать, потому как и тетка, и мужик были очень жуткие и Мику стали грызть зубами, а Мика вырывался и орал. Сыкатый спрятался в кабинете, а Мика потом перестал орать. Сыкатый высунулся, увидел дядьку и тетку в коридоре и сидел — боялся. Утром решил вылезти в окно, но там внизу тоже такие же страшные стоят и ходят. Услышал нас и стрельбу, понял, что менты пришли из-за выбитого окна, решил сдаться. Дело знакомое: заберут в детдом, накормят, напоят, помоют, отоспится — и опять даст тягу. Такая вот свободная личность.
Покусы на пацане я нашел. Не те, правда. Вшивый он. И гниды в волосах. Подарок судьбы, одним словом. А так в целом — токсикоман, судя по серой коже, курит, конечно, определенно социально запущен. В общем, фрукт еще тот. По виду ему лет двенадцать, но такие растут плохо, так что может быть и четырнадцать-пятнадцать лет. Спрашиваю. Оказывается, четырнадцать.
Саша самоотверженно наблюдает за тылом. Ильяс держит под прицелом все впереди. Николаич, Дарья и Андрей смотрят на меня. Излагаю ситуацию. От себя добавляю, что у Макаренко беспризорники при нормальном воспитании становились дельными людьми. Сейчас прогноз куда хуже: те беспризорники не нюхали клей, происходили от нормальных родителей, пропавших в Гражданскую войну, а не от пьяной хрони.
— А вшивость его сложно лечить?
— Это-то как раз просто. Полчаса в кабинете у дерматолога — и чистый.
— Значит, проблема вся в том, чего он сам хочет?
— Точно. Токсикоман безголовый нам не нужен. У них, если печень раньше не накроется, дорога одна: либо спиваются, либо наркоманят — последние самые долгоживущие и удачливые.
Николаич задумывается.
— Слушай. Как там тебя по-человечески-то звать?
— Сыкатый!
— Я не про погоняло твое. Имя, как тебя звали по-людски?
— Э-э-э-э… Демидов Сергей.
— Ну так вот, Демидов Сергей, ситуация простая. У нас в команде люди. Я каждому доверяю. А ты пока, уж извини, крыса подвальная. Я тебя не виню. Каждый живет, как умеет. Но мне крыса в отряде не нужна. Совсем. Если ты будешь стараться стать человеком, мы тебя возьмем с собой. Но тебе придется много чего делать, чего ты раньше не делал, и, наоборот, полностью отказаться от многих своих привычек. Если тебе это влом, без вопросов. Мы туда, а ты отсюда. Дорога нами расчищена. И лучше не обманывай ни себя, ни нас. Сейчас время такое: если ты скрысишь и из-за этого погибнут хорошие люди, извини, я тебя пристрелю. Или он пристрелит. Или он. Вот такие дела. У нас в команде свободы нет. Кайфа нет и скучно, хотя до черта всякой работы. Потому прикинь. Тут неподалеку канцтовары. «Момента» — хоть залейся. Так что думай. Захочешь остаться, мы скоро обратно пойдем. Подберем на обратном пути, пока посиди в кабинете. Захочешь слинять — путь свободен. «Момент» рядом. В кабинеты лучше не суйся — тут таких дядек-теток много сидит.
Оставив пацана думать, продвигаемся до двери в лабораторию — благо тут она, в торце коридора. Ключ, который дал Сан Саныч, мягко щелкает в скважине. Но когда мы закрываем дверь и нам навстречу выходит Валентина Ивановна, Николаич просит Андрея присмотреть за беспризорником. В общем-то я с ним согласен: беспризорщина тупа и жестока в основной своей массе, и этот пацан может легко наделать пакостей от просто насрать в коридоре в пику нам, скучным мудакам, до более серьезных пакостей, — например, убегая из поликлиники, пооткрывать двери тех кабинетов, где сейчас тупо стоят зомбаки. С тем же успехом может и остаться, и потом оказаться нормальным… Ну почти нормальным — печенка-то у него посажена все равно, да и по мозгам «Момент» и прочие растворители как кувалдой бьют.
Валентина явно очень рада. Наверно, все-таки побаивалась, что может остаться тут, как Сан Саныч. Приглашает отобедать — она еще и еды наготовила. Оказывается, хитрый Николаич проверил мои слова, тем более что сделать это было просто — номер телефона лаборатории имелся в «Желтых страницах». За ночь они несколько раз переговаривались.
Правда, он не спрашивал ее, какие результаты после экспериментов, а она говорила о чем угодно, но не о том, что получается. Ну разумно.
Буфет через дверь от лаборатории. Четыре столика и стойка с салатами. Отмечаю, что практически все продукты уже упакованы. Нам подаются как раз салаты, разогретая пицца и тушеная говядина. Очень к месту. Чай, кофе, соки в пакетах. Пирожки с грибами и лимоном.
— Доктор, сходите к Андрею. Что там с этим шакаленком? Либо лечим и кормим, либо вон его отсюда.
Цепляю со стойки открытый пакет яблочного сока, пару пластиковых стаканчиков и двигаю к Андрею. Тот, как заядлая сплетница, внимательно смотрит в замочную скважину.
— Ну что нового? Соку хочешь?
— Пацан обшмонал трупы и ушел в кабинет. Давай сок!
Андрей оборачивается, и его натурально перекашивает от отвращения. Нюхаю сок — нормальный яблочный, пахнет вкусно, да и марка не из дешевых. Но Андрей смотрит на меня с таким омерзением, словно я ему поднес к лицу полуразложившуюся крысу в опарышах.
— Да сколько же можно! Это кто, Ильяс или Николаич никак не угомонится?
— Андрей, ни сном ни духом! Ей-богу! Честно! Что случилось-то? Нормальный сок, мне нравится больше, чем апельсиновый.
Подозрительно смотрит, вздыхает:
— Ладно, убери это, к черту. Что Николаич?
— Спрашиваем найденыша, что решил. Поступаем соответственно.
— Ясно. Ну пошли.
Торопливо выхлебываю оба стаканчика, ставлю пакет в сторонку и, как провинившийся школьник, догоняю Андрея.
Заходим в кабинет. Демидов Сергей, «крыса подвальная», разлегся на груде бумажек, вывернутых из шкафа. Грамотно, не на холодном же полу лежать, а бумага — отличный теплоизолятор.
— Ну, осквернитель гробниц, чего решил?
— Дык че, с вами иду. Тут делать не фиг.
— Условия понятны? Делаешь, что велят, взамен учим уму-разуму, кормим, поим. Начнешь хамить, крысятничать, пакостить или опять нюхать — скатертью по жопе. Если по твоей глупости кто из команды погибнет, станешь тоже страшным дядькой. Понятно?
— Понятно. А как же права ребенка?
— У ребенка права: есть, пить, спать, выполнять поставленные старшими товарищами задачи и быть полезным и послушным. Курить, нюхать, воровать, бездельничать — таких прав у ребенка нет.
— Че, и курнуть уже нельзя?
— Ты задохлик. По твоему возрасту должен быть на десять сантиметров выше. На пяток кило мяса больше. На четыре класса умнее. Детдома и всякие там заботы о бедных пьющих и гулящих сиротах, считай, в прошлом. Это уже кончилось, если ты не заметил, — встреваю я.
— Мы тебя упрашивать не будем — некогда. Итак, подписываешься? — продолжает Андрей.
— Где?
— Везде. Условия наши приняты?
— Ну приняты…
— Тогда двинули приводить тебя в порядок.
— Это еще как?
— Вшивая гопота нам даром ни к чему.
Через кабинет — у дерматолога — как раз был шкафчик с образцами препаратов от педикулеза. Делали его меньше года назад, так что все свежее еще. Малатион во флаконе. Самое то. А потом я найденыша еще шампунем с педилином обработаю. (Гм, а вроде ж это одно и то же, только названия разные?) Надо еще потом вычесывать дохлых насекомых и гнид. Ну это сам, не маленький.
Смоченным тампоном протираю грязную волосню. Похоже, что он недавно был в детдоме — волосы достаточно короткие. Уже легче. Так, намазали, теперь подождать чуток. Да, его шмотки надо бы выкинуть. А во что одеть? В шкафу висят халаты, сменная обувь. Ладно, пока обойдется халатом. А там одеть найдется во что.
— Шмотки свои вшивые кидай в угол.
— Это еще зачем? — настораживается беспризорник.
— Затем! Делай, что говорят.
— Э, я вам Машкой быть не подписывался!
— Ты что, нахал, считаешь, что твои тощие грязные мощи зажгли в нас похоть? Не надейся, поросенок. Не на тех напал. Кидай свои шмотки в угол. Вот тебе полотенце, я его смесью спирта и фурацилина намочил — оботрись, сними верхний слой грязи. Чучкан!
— Я ж замерзну. На улице-то не май месяц!
— Знаешь, ты за свои тряпки как баба цепляешься. Кончай дурковать!
В бровях и ресницах вшей у него нет. Под мышками — тоже. На всякий случай даю ему тампон, чтоб обтер свою жидкую волосню, где она есть. Потом обтираем тощее и грязное тело свертком из мокрого полотенца. Ну мытьем это не назовешь. Но хоть почище на килограмм стал. Теперь выдаю ему халат, зеленые операционные портки, которые носил дерматолог, и лапти его же — великоваты, но годятся.
— Куда я таким чучелом пойду, — бунчит пацан, пока я наматываю ему на голову косынку — малатион должен поконтактировать с вошками подольше.
— Я так полагаю, что жрать. Наверху уже накрыто, и стоит поторопиться.
Упоминание о жратве окрыляет беспризорника. Уже не споря, бодро двигает с нами в буфет. Конечно, ел-то он самое раннее вчера вечером.
— Садись, питайся, — встречает его Дарья Ивановна. Видно, она решила взять над беспризорником шефство. Остальные довольно оживленно разговаривают с Валентиной, которая рассказывает, что получилось в ходе экспериментов. При этом она перелистывает две толстые общие тетради, довольно густо исчерканные и исписанные.
Лихо же она поработала. По ее словам получается следующее, если изложить человеческим языком, а не научным результаты суточной работы с полусотней крыс, хомяков и мышей.
1. Любой укус смертелен для млекопитающих.
2. Кровь зомби перестает быть заразной через час-полтора.
3. Смерть наступает в зависимости от тяжести ранения: тяжелая рана — быстрая смерть, легкая рана — жертва еще поживет. Около суток.
4. Обернувшиеся животные едят только мясо. Остальная ранее привычная пища ими игнорируется.
5. Самое предпочитаемое мясо для обращенных — мясо животных своего же вида, которые не обратились еще. При этом крыса-зомби и хомяк-зомби, нажравшись соответствующего мяса, увеличиваются в размерах весьма заметно и становятся активнее. Валентине показалось, что они и поумнели, в то время как у остальных зомби интеллект резко снизился.
6. Друг друга зомби не едят. Но в случае если кого-то из них упокоят, через пятнадцать — двадцать минут начинают лопать с аппетитом.
7. На третьем месте по предпочтительности стоит любое другое мясо. При предложении животным-зомби мяса необращенных особей, упокоенных обращенных и говядины все вначале кидались на свежее и «свое». Потом на обращенное-упокоенное и только в случае отсутствия первых двух сортов начинали жрать говядину.
8. Зомби, не получившие никакой еды, очевидно, ощущали ее близость и проявляли активность в течение двенадцати — восемнадцати часов, после чего «устали» и впали в спячку, оставшись в тех же позах, что и были.
9. При появлении шума вблизи оживали снова. Причем переход к активности у разных особей был разным — от одной секунды до двадцати шести секунд. Наибольшую задержку показали те, которые находились в более холодном месте — у раскрытого окна.
10. Отсюда следует очевидный вывод: чем теплее, тем активнее зомби. Поэтому, вероятно, их поведение соответствует поведению холоднокровных.
11. Еще очевидный вывод: чем сытее зомби, тем они активнее. Чем лучше подходит потребляемое ими мясо, чем оно более «свойское», тем зомби умнее и активнее. Вероятно, и опаснее.
12. Помещенные в морозилку холодильника зомби замерзли без проявления антифризности, причем быстро. Оттаяв, показали, что замерзание ни в чем им не повредило. Значит, какая-то антифризность в их биохимии присутствует и биохимия их организма резко отличается от человеческой.
13. Помещенные в воду зомби проявили практически панические реакции и всячески старались удрать подальше от воды. Чем вызвано — неясно. В клетке старались держаться подальше от емкости с водой. Зомби, насильно удерживаемый сутки в воде, внешне никаких изменений не имел, но передвигался странно и при первой же возможности покинул воду.
14. Помещенные под обогреватель зомби вначале активно старались попасть в самое теплое место, а после того как нагревались до определенной температуры, наоборот, покидали зону обогрева. Удерживаемый насильно под обогревателем экземпляр также не имел видимых повреждений по освобождению, но еле полз.
15. Вскрытие показало… Оно показало, что совершенно непонятно, как функционируют организмы зомби. Этого просто не может быть, но так оно и есть.
16. Зомби определенно видят, слышат, могут обонять. Болевые ощущения, очевидно, у них отсутствуют — на механические повреждения реакции не дают.
Основной вывод: пока можно уверенно говорить, что ликвидировать зомби можно только разрушением головного мозга.
Валентина Ивановна посмотрела на Николаича и чуток напряженно сказала:
— Теперь вы знаете результаты эксперимента, так что вроде бы я вам и не нужна…
— Не говорите глупостей, Валентина Ивановна! — отозвался Николаич. — Вы ведь боитесь, что мы вас бросим теперь?
Валентина бледно и вымученно улыбнулась.
— Зря боитесь. Куда ж нам без врачей. Да и без детей. Не говоря уж о женщинах!
Андрей изобразил на губах пошловатый мотивчик из оперетты, где «без женщин жить нельзя на свете, нет!».
Все облегченно посмеялись. Я отметил, что и Дарья явно облегченно вздохнула.
— Ну раз вам без детей никак, — стала серьезной Валентина, — то у меня есть информация. Тут рядом мертвый детский сад…
— Да, доктор нам рассказывал. И наш товарищ там был…
— Так вот, он не весь мертвый. На втором этаже повариха заперлась с четырьмя детишками. Я ночью во время очередного перерыва на гимнастику заметила, что там одно окно загорается и гаснет — как в кино — три длинных, три коротких, три длинных, три коротких… Это вроде бы сигнал SOS?
— Да, в сухопутном и женском исполнении.
— Я тоже поморгала. А потом мы поперекрикивались. Я обещала, что мы постараемся помочь. Я не слишком много на себя взяла?
— После окончания операции отвечу. Там много зомби?
— Садик был частный, небольшой — на тридцать пять детей.
— Ну пойдемте посмотрим. Андрей, остаешься тут. Ильяс и доктор, пошли. Показывайте, Валентина Ивановна, откуда видно лучше.
— Я бы хотел доесть то, что у меня перед глазами. Сытый я как зомби! Быстрый и умный. А голодный — наоборот. Мы ж не завтракали еще, — возражаю я, огорченно осматривая еду на столе.
— А, ну да, вы с пополнением занимались. — Я вижу, что Николаич недоволен. Неисполнение приказа с отговорками из-за еды… Кондратий для любого командира. Помнится, такое себе позволил личный водитель командира одной дивизии… И тут же попал в пехоту… Но я-то не водитель. А вот Николаич вполне мог быть раньше и комдивом, чем перестроечные черти не шутили.
Жрем мы втроем с Андреем и Демидовым. Остальные наелись и сидят смотрят. Смотрите, смотрите — мне это по барабану. Как говорил мой друг: «Когда я ем — я глух и нем, хитер и быстр, и дьявольски умен!»
Впрочем, надо и честь знать, хотя тушеная говядина Валентине удалась прекрасно. Тем более когда еще так получится — за столиком со скатертью, в безопасном месте… Пирожки… Пицца… Кофе, правда, дерьмовый, это не заметить трудно.
С грустью покидаю еще недоеденные яства, понимая, что парочка неминуемо «бергинизирует» оставшееся. Был у нас студент по фамилии Берг. Если он попадал за стол, то не вставал, пока на столе еще оставалось хоть что-то съедобное. Методическое и полное истребление провизии у нас на курсе так и называли — «бергинизация»…
Из окна хорошо виден двор детсадика. К моему удивлению, детишек в поле зрения всего трое. Нет, еще двое в дальнем от нас углу — просто они перемазались в грязи, за кустами видно плохо. Рядом с детсадиком полно сирени: когда цветет, вид совершенно фантастический и запах — мы все сидели с открытыми окнами и наслаждались. Сейчас кусты голые, но сквозь них видно не очень хорошо.
Вот взрослых куда больше: и дедок чертов стоит, синеет бахилами, и добрый десяток таких же, как он, правда измазанных в грязи и крови, — пасутся у забора и под нашим окном поликлиники. Видно, когда дамы ночью перекликались, на шум пришли. И машин добавилось — три «дамские» и явный джип, как положено — черного цвета. Не разбираюсь я в этих марках, но вроде бы «ровер».
Окно напротив, на втором этаже, привлекает внимание — с него свисает болтающаяся на ветру яркая тряпка и на стекле лист белой бумаги с надписями, но мелковато написано. Словно в ответ на открывание нашего окна то окно тоже открывается, и толстая тетка начинает отчаянно махать этой тряпкой. Хорошо еще, что не орет. В ответ машем руками.
— Давай, Ильяс, зачищай.
Ильяс пристраивается поудобнее на подоконнике и начинает отщелкивать — буквально отщелкивать, потому как выстрелы негромкие, — стоящих внизу зомби.
По сравнению с ним винтовка выглядит игрушечной, но я четко вижу, что мягкой пульки 5,6 мм вполне достаточно. Бывшие люди внизу один за другим валятся как тряпичные — словно кто-то выдернул вмиг из них стержень. Отрабатывает Ильяс быстро и аккуратно. Ну да, это было как в тире — и мишени практически неподвижны.
— Извини, Николаич, по детям не могу.
— Передай винт доктору. Доктор, придется вам зачистку закончить.
Кровью, что ли, вяжут. Или не могут и впрямь? А я такой весь из себя гнусный палач, детоубийца и пр. и пр.?
— А вам самим вроде невместно? Все равно если уж вдруг все образуется, то Ильяс за сегодня на пожизненное намолотил.
— Нет, просто у вас подготовка соответственная. Если бы понадобилось мне ампутацию ноги делать, я бы вас также попросил, а не сам взялся.
В этом есть некоторый смысл. Принимаю винтовку. Не упокоим этих троих, не спасем тех пятерых. Не спасем, будем себя чувствовать мерзко. А нам и так невесело, если честно.
— К слову, что это Андрей так от яблочного сока подпрыгнул?
Николаич хмыкает:
— В первую чеченскую их команда базировалась на побитом консервном заводе. Снабжение было такое, ну практически и не было снабжения. Особенно воды не хватало. А в подвале завода бойцы нашли складированный яблочный сок. Вот они его и пили, и умывались, и кашу варили, и чуть ли не стирали одёжу. После этого если встретишь человека, который яблок на дух не переносит, скорее всего, сможешь точно сказать, где он был в первую чеченскую.
Осматриваю винтовку. Старенькая уже, но многозарядная мелкашка. Прицел простой, освоить несложно.
— Значится, так, если вы потом будете меня этим попрекать, обижусь всерьез. Я уже один раз был гнусным палачом, сильно поумнел потом и в женском поле существенно разочаровался. Не хотелось бы это второй раз проходить и разочаровываться в вас…
— Не беспокойтесь, этого точно не будет!
Ну коли так, поехали… Главное, так учили — не воспринимать объект как человека. Не то что не думать, что вот человек с именем и фамилией и родственниками, а даже как фанерный силуэт не воспринимать. Прицеливаться в деталь одежды. Безотносительно.
Голубой кулек капюшона. Перезарядка. Значок с уточкой. Перезарядка. Розовая полоска шапочки. Перезарядка. Хороший бой у винтовки, точный. Да и дистанция тут — доплюнуть можно.
Только собираюсь отдавать винтовку, как из хорошо видной отсюда двери детсада вылезает еще один кадавр. Пузатый, крепко сбитый, лысый, в майке на волосатом торсе. Руки замотаны, видно его же рваной рубашкой, кровищи много. Умер еще вчера — по лицу видно. И уж так мне везет сегодня — снова кавказец. Ну это уже ни в какие ворота не лезет… Ну и получи в лоб. Потому как, кроме лба, никаких отвлеченных деталей одежды на нем нет. И мимо он пройти не даст. И детенышей вывести не получится, пока он нелепой куклой торчит посередке дверного прохода.
Потому плевать мне, что он был человеком, после трех упокоенных детенышей я и так остервенел — хоть в штыковую атаку кидайся. Но Николаич тянет у меня винтовку и говорит спокойно:
— А как вы думаете, может, нам и не нужно, чтобы люди в автобусе сидели? Если кто и подойдет, со второго этажа их перестрелять будет тоже несложно. Да и покормить их стоит, в туалет сходят.
Это как ушат холодной воды.
Хитрый, черт!
Конечно, я соглашаюсь. Ильяс с Сашей садятся в кабинете на втором этаже — вчера именно отсюда мне махнул рукой Сан Саныч. Компашка из автобуса, включая пуделишку, благополучно добирается до буфета и начинает приходить в себя. Застряли мы тут надолго со всеми этими делами. Я думал, быстрее разберемся. А теперь еще надо ломиться в детсад. Потом опять же еще и их приводить в порядок. Николаич тем не менее спокоен: единственное, что им с Андреем не понравилось сегодня, это то, чем они гордились вчера — те пятеро грабителей у магазина получили по пуле в голову. Красиво, конечно, элегантно. Но это почти полтонны ценного мяса для зомби. Получается как с теми, в Петергофе.
А это нехорошо по-любому. Получается, что тактические и стрелковые аксиомы надо пересматривать.
Пора, однако, выдвигаться в детсад. Еще раз осматриваем зачищенную местность — пришедшего откуда-то из-за машин одинокого зомбака кладем к упокоенным. Все, пора идти.
Ударная тройка — Володя, Николаич, Андрей. Я опять в обозах. Ну да это меня и не огорчает. Стрелковая подготовка у них лучше, видно, что и в тактике они куда лучше разбираются. Бдительно и внимательно озирая окрестности, доходим до самых дверей. Никого. Перешагиваем через мужика в майке, троица включает «налобковые» фонари, хотя вообще-то достаточно светло. В коридоре набрызгано и налито кровищи, но никого. Все двери закрыты. Лестница. Тоже пусто. Три двери. Андрей стучит костяшками пальцев в среднюю. По ней, очевидно, колотили окровавленными руками, кровь уже обсохла. Но аккуратный Андрей старательно выбирает чистый кусочек и перчаток не снимает.
— Это вы? — Женский встревоженно-радостный голос.
— Да, это мы! — Ну а как еще ответишь.
— Вы все проверили?
— Двор, коридор, лестница чистые. В комнаты не заходили, и не собираемся.
Щелкает щеколда и какой-то замочек. Дверь потихоньку открывается, виден глаз. Удовлетворившись осмотром, хозяйка глаза открывает дверь как следует, и мы видим второй глаз, ее лицо, фигуру и четырех детенышей в маленькой каморке. Здесь явно хранилось белье. Кастелянская, что ли?
— Краса Эрастовна Безсчастнова, повариха. А это Сеня, Лика, Аллочка и Аревик.
То, что повариха, это заметно. Настоящий кинематографический штамп — полная, добрая, уютная и бойкая. Дети, как это ни странно, достаточно спокойно на нас смотрят; если и плакали, то уже угомонились и сопли им было кому вытереть.
— Там внизу папа Аревик должен быть. Он сначала ломился сюда, хотел вынести дверь, чтоб забрать дочку, но мне удалось его убедить не делать этого. Попросила его лучше расчистить дорогу на выход и… и полечиться, чтобы дочка не заразилась.
— Мы сходим. Посмотрим. Вы пока запритесь.
Спускаемся вниз. Андрей с Николаичем рассматривают следы. Получается, что этот кавказец сначала пытался выломать дверь, отбиваясь от насевшей нежити, а потом просто растаскивал кусающихся детенышей, и возможно и взрослых, и распихивал их по пустым комнатам. Видно, что руки ему обгрызли сильно, но дорогу дочке он и впрямь расчистил. Силен мужик, уважаю. И в знак уважения оттащу труп за угол, чтоб для дочки папа еще остался живым. Андрей помогает, так как покойный весит за центнер. Ну вот, это все, что мы можем сделать. Ну и, разумеется, помочь дочке.
Андрей невозмутимо обхлопывает карманы мертвеца. Вытаскивает ключи с брелками.
Заходит в коридор. Понимаю, что он ищет барсетку. Скорее всего, кто-то из зомби вцепился в эту вещь и утащил с собой.
Николаич показывает наверх. Эвакуация детей проходит в штатном режиме.
Нам никто не мешает, не кидается из кустов и не прыгает с крыш. Но облегченно вздыхаем, только зайдя в холл. Далее уже привычно и отработанно переходим в лабораторию. Попавшиеся нам по дороге трупы дети воспринимают достаточно спокойно. Видно, весело у них вчера было, устали уже бояться, ступор у них. Пожалуй, через несколько дней реакция будет, пока как оглушенные. А вот повариха — та совершенно адекватна. Делаю ей комплимент на эту тему.
— Имя обязывает, — легко соглашается она.
— Это как? — несколько глуповато удивляюсь я.
— Так меня в честь дедушки назвали. Краса — Красная армия сокращенно, — лукаво стреляет глазами пожилая уже толстушка.
Ну точно — и имя такое, и фамилия. Очень модны были все эти составные имена у молодых ррреволюционеров…
В буфете народу набилось густо. Для детишек освободили стол и уж совсем кинулись кормить, как вмешалась Краса и уточнила, что у детей диета, трое из четырех — аллергики, и взяла кормежку в свои руки.
У меня незаконченная санобработка беспризорника. Вместе с Андреем отправляемся домывать Сыкатого. Пока я его мою, Андрей деловито собирает все, что подвернулось ценного в кабинете дерматолога, особенно в плане лечения педикулеза. Что ж, во время бедствий именно этим тварям хорошо живется. Дельно запастись средствами для сокращения их поголовья.
Доведя пацана до приемлемого уровня грязности, отправляемся к сумкам с медикаментами. Этот «крыса подвальная» как-то финтит и, по-моему, очень не хочет туда идти. Когда из вестибюля заходим в холл с киоском, понимаю, что его крючило. Эти два уродца вывернули заботливо сложенные в сумки медикаменты и расшвыряли их по всему холлу. Да еще в придачу не просто расшвыряли — полно мятых и разорванных упаковок. Поблескивают блистеры с таблетками…
— Приятно видеть такое трудолюбие, так все раскидать надо минут пятнадцать в поте лица своего стараться. Я рад, что нам попался старательный и трудолюбивый человек. Сейчас ты возведен нашим командиром в ранг Крыса Подвального. Вот, значит, сейчас ты уложишь все обратно в сумки. А все вылетевшие из коробочек блистеры с таблетками протрешь тряпочкой. От пыли. После этого выполнишь еще пару заданий — и получишь более высокое звание! — Нет, определенно Андрей неплохой психолог.
— Да это не я, это Мика, — топырится мелкий негодяй.
— Мика лежит в другом конце здания с дырой в голове. Так что то, что вы тут вдвоем нагадили, убирать придется тебе. А мы с доктором пока полюбуемся.
— Я пока в киоске пошарюсь, вижу, Сан Саныч не все собрал.
И действительно, Сан Саныч взял то, что он, не будучи медиком, считал нужным. Забрал, например, весь валидол — потому как любой советский человек точно знает, что лучшее средство «от сердца» именно валидол. А на самом деле этот чудо-препарат — банальные ментоловые таблетки. Рот, правда, освежают хорошо, но сердцу от них толку мало. А вот отличные противовоспалительные таблетки «найз» оставил на полке.
Нам-то они как раз пригодятся — у кого-нибудь заболят зубы, например. И что мне с ними, с зубами, делать? Мету все подчистую. И клизмы забрал, и перчатки. И презервативы туда же. И зубную пасту. Бедному вору всё впору.
Пользуюсь тем, что пацан, злобно сопя, все еще собирает раскиданное — отзваниваюсь родителям и сообщаю все, что рассказала Валентина. У них в деревне все тихо и спокойно. Но какие-то слухи и туда дошли, так что все настороже. А у местных стариков и так уже давно система сигнализации есть: как утром человек проснулся, так занавесочку отдергивает на окошке — и остальные видят, что все у него хорошо. Пока у всех все в порядке, вооружились кто чем смог. Отец везде с топором ходит.
Теперь звонок братцу. Братец съел все бутерброды, разгадывают с Мишкой старые кроссворды в старых журналах.
Им обещали помочь, но пока все без изменений. Бомжики старательно объели Гутковского, но он все же обернулся, хотя и непонятно, как ему без челюстей теперь кусаться. И вся эта гоп-компания разбрелась. Прозектор вернулся к моргу и теперь стоит в простенке — стрельнуть в него никак не получается, руку так не вывернуть. Пытались приманить — не хочет двигаться. То ли остыл и «уснул», то ли понимает, что по нему будут стрелять. Вот и стоит как часовой, только кусок плеча и виден. Решили дождаться следующего утра, чтоб, гад, ночью остыл как следует и, если выйдет к окну… Все-таки пара патронов у них есть.
Сверху спускается процессия — Краса ведет двух стрелков и двух грузчиков за едой в детсаде. Там ее немного, еды, — обычно завозили не больше чем на два дня, да и дети по аппетитам не слоны, но зато вся пища очень качественная. Ага, так я и поверил! Для навороченных родителей качественная еда — это то, что дорого стоит и роскошно упаковано. Ну и, конечно, чтоб в Европе это было принято есть. В итоге кормят детенышей всяким химическим гамном. Да и детишки с таким же воспитанием считают бигмаки и кока-колу крутанской вещью. Правда, есть в этом и положительная сторона — лекаря не останутся без работы. Гастриты сейчас в школьном возрасте — обычное явление. Да и не только гастриты. Здорового детеныша с фонарями днем искать надо. Так что знаем мы, что такое их «качественное». Качественное и полезное, как сухой корм для кошек — присадок вкусовых куча, кошка носом чует, что вкусно, а потом дохнет, потому что запах спецом присажен к жратве-то не шибко хорошей и кошке не полезной.
Деваха, которую наконец-то припахали и уже нашли для нее какую-то затрапезную куртень (взамен оставленной кому-то из зомбаков короткой и форсистой), безнадежно бубнит, что ей надо домой и она тут таскать мешки не нанималась. Но я вижу, что Краса с нее живой не слезет и никуда деваха не денется. Определенно надо бы у Красы узнать, как это так действовать, чтоб девки слушались, — пригодится.
Сумки собраны. Идем к детсаду. Попутно Андрей снимает еще двоих пришедших мертвяков. Обратно валим уже кучей, но и эта куча не бесформенная — построение очень напоминает схему семьи павианов при переселении: из-за того что стрелки должны быть маневренными, все приходится нагрузить на мирных жителей; навьюченные «мирные» пыхтят в центре, а впереди и сзади самцы-защитники. Я, как на грех, попадаю именно в мирные жители… Коробок и пакетов оказалось многовато, но это приятная тяжесть.
Пора покидать поликлинику. Валентина напоминает, что нам стоит взять дежурную сумку с медикаментами и перевязочными материалами, подготовленную на случай ЧС в соответствии с приказом Комитета по здравоохранению, нужный инструментарий и шприцы из процедурной и профилактического кабинета, а также дает резонную мысль взять биксы с ватой и портативный стерилизатор. Пока ходим под прикрытием двух стрелков, она тихонько отмечает два момента.
1. Клей «Момент» с 1998 года выпускается с измененной рецептурой. Нюхать его сейчас бессмысленно. И его не нюхают. Потому называть нашего беспризорника клеенюхателем не очень правильно. Лучше называть его токсикоманом. Бурчу, что спасибо, конечно, но мне вообще неинтересно, чем эти кретины себе мозг оттаптывают. Валентина страшно удивляется: такой подход ей просто непонятен, она любит точность.
2. У нее произошел нехороший инцидент во время ночной работы: хомяк-метаморф, слопав более мелкого собрата и увеличившись непривычно быстро, неожиданно легко раздвинул прутья клетки своей башкой и отправился к клетке с живыми хомяками. К счастью, в лаборатории находилась наша поликлиническая кошка Мурка. (Валентина забрала ее с собой, чтоб не так страшно было.) Ну и она, как признанный крысолов, этого хомяка загрызла. При этом и хомяк несколько раз укусил Мурку за морду. Валентина посадила Мурку в клетку, решив, что обратиться полностью она ей не даст, — слишком крупный и хищный в придачу зомби выйдет для поликлинической лаборатории, да еще с единственным лаборантом, но Мурка чувствовала себя отлично и сейчас помирать не собирается. И что с животинкой делать? Подумав, решаем взять ее с собой. Если начнет помирать — пристрелить не вопрос, а так хорошая животинка, ласковая и крысолов, чего еще хотеть от кисы?
Для беспризорника еще собираем одежку с бору по сосенке. Кое-что добывает в распотрошенном гардеробе Дарья. Пацан одет диковато, но тепло.
Суетимся много и долго.
Наконец куча вещей и сумок перед дверями. Николаич отзывает стрелков со второго этажа. Все слушают, что он скажет. Он и говорит, что сейчас мы колонной из трех машин двинемся в Убежище. Этим убежищем будет для нас Петропавловская крепость, точнее — Монетный двор, который в Петропавловской крепости как детинец или донжон, если по-западному. Начальник одной из смен охраны — его давний приятель. Вот Николаич всю ночь туда и отвозил всякое добро, чем усилил охрану, а нам разрешили там разместиться.
Порядок такой: впереди Андрей (стрелок) и Володя (водитель) на «ровере»; дальше автобус со всеми женщинами, детьми, шмотками и прикрытием из Николаича (водитель) и Ильяса (стрелок); последним «логан» — Саша и я. Ну кто где — понятно. Если что, действуем по обстановке. Связь по мобилам, пока все еще работает.
Какие вопросы?
Дарья хочет ехать с сыном.
— Без проблем. Принято.
Парень-компьютерщик спрашивает:
— А чего это мы в крепость едем, все же эвакуируются из города, а мы, наоборот, в самый центр прем? Ведь видно было, что здесь зомби попадаются гуще?
— Петропавловская крепость выбрана как укрепленное от проникновения любой нежелательной публики место. Ее такой специально строили. В Средние века горожане всегда в крепостях спасались. Стены хоть и низкие, но зомби хрен заберутся. Ворота заперли, и держать оборону достаточно легко.
К крепости ведут всего два моста. Их можно достаточно легко перекрыть.
Крепость прикрыта Заячьей протокой, зомби по воде не пройдут, крепостной ров и живым-то мешал всегда сильно, а как только что нам сказали — не любят они воду.
Рядом с крепостью — и тоже отделен Кронверкской протокой — Кронверк. Артиллерийский музей, по сути арсенал с техникой и оружием. Большей частью устарелым, но и нам не спутники сбивать придется.
Рядом зоопарк, то есть места нежилые и малолюдные, зато отгороженные добротным забором от Петроградской стороны.
Весь участок можно сравнительно легко взять под контроль, особенно если удастся надежно защитить Восточный Артиллерийский мост и Западный Артиллерийский мост. Получится практически два острова. Причем безлюдных.
Ну а Монетный двор — вообще режимное предприятие, оно еще дополнительно защищено от проникновения.
И последнее, не менее важное, — крепость стоит на Неве. А Нева была транспортной артерией испокон веков — еще до принятия христианства. Путь из варяг в греки, слыхали? Значит, в случае чего и эвакуироваться будет проще, чем по забитым транспортом дорогам, да и с другими выжившими связаться — тоже.
Так понятно?
Так понятно. Распределяем на «мирных» груз и начинаем перетаскивать все в автобус. Потом переводим детей, женщин. Николаич оставляет в автобусе как прикрытие Сашу и Ильяса. Остальную кучу стрелков ведет за угол — туда, где стоят машины. Андрей отдает связку ключей, взятую у папы Аревик, Вовке.
Тот достаточно шустро разбирается в управлении и под нашим прикрытием выводит агрегат к автобусу. Я попутно замечаю, что одна из «женских» малолитражек не заперта, и прихватываю автоаптечку с заднего сиденья. Вот, теперь у меня есть еще один кровеостанавливающий жгут. Да и вообще пригодится. Набор медикаментов в аптечке нелепый, но при грамотном подходе и от него польза немалая. Аптечек вокруг нас много, автомобильные есть в любой брошенной машине.
В принципе в них есть все, что может понадобиться в экстренной ситуации.
У европейцев при ЧП принято в первую очередь использовать этот ресурс, — например, остановить первую попавшуюся машину и попросить аптечку, если, скажем, сердце прихватило. Наши же люди в основном считают аптечку адским девайсом, созданным, чтоб гибэдэдэшникам было к чему цепляться. Даже при аварии забывают, что она у них есть. Видал, как рану драной рубахой затыкают, а сзади мирно покоится нецелованная коробка, в которой бинты есть…
Золотое правило: лучше иметь аптечку, чем не иметь. Можно вату заменить мхом, бинт — ремнем или драной рубашкой, но это все не с руки и работает плохо. Пусть лучше будет, но не пригодится, чем наоборот. Показываю стрелкам аптечку и говорю, что им стоит вообще-то разжиться такими, а жгут намотать на оружие. В ответ Николаич и Андрей ухмыляются и лезут в нагрудные карманы — показывают кончики жгутов. Тертые калачи, ага.
Возникла у меня, знаете, одна мыслишка, надо будет с Валентиной посоветоваться.
Забираемся по машинам, переводим дух. Теперь у Саши опять Гаубица, и он снаряжает патронташик, пока я высказываю, что думаю на тему разряженного оружия вообще и нашей конкретной халатности в частности; сам я одновременно снаряжаю свою Приблуду, попутно отмечая, что наша маленькая компашка разжилась еще тремя короткостволами, хотя и неважнецкими, но у подавляющего большинства населения нашего города и таких нет. Один из своих ТТ отдаю Дарье Ивановне. Она и с «хаудой» справилась недурно, а так еще лучше будет.
«Ровер» мигает фонарями и выползает на улицу. За ним двигается автобус. И следом — замыкающими — мы. Теперь в крепость.

…Тот бункер, куда Виктор сейчас ехал, был уже вторым. Первый бесславно накрылся несколько лет тому назад, но это было скорее полезно — Витя многому научился. В первую очередь научился грамотно выбирать место для бункера. Тогда, выбрав уютный пригорок и начав его обживать, он не подумал, на какой глубине будет стоять вода. И заботливо выкопанный и обустроенный бункер озадачил уже весной — все внутри отсырело, а воды на полу было по щиколотку. Попытки незаметно воду отвести ровным счетом ничего не дали, пришлось тупо откачивать. Пока возился с этим, вспучились стены, облицованные с любовью струганными досками. Но и это и то, что склад продуктов оказался тоже затопленным, было не самым худшим. Витя понятия не имел, что удачно разместил свою тайную базу в местах, где бои во время Великой Отечественной войны шли ожесточенные и затяжные.
В паре километров был опорный немецкий пункт с кучей блиндажей. Там немцы, представлявшие разные тыловые службы, жили долго и оставили в многочисленных помойках горы бытового мусора, а в блиндажах — даже мебель, натасканную из ближайших деревень. Потом, когда их колонна отходила по лесной дороге, им не повезло — догнали советские танки, раскатавшие колонну на марше вдрызг: мягонькие оказались штабники-тыловики, хоть и принадлежали к нашумевшей в то время элитной дивизии. Раздавленных немцев даже не похоронили, и весь хлам остался валяться на дороге и в канавах по ее обочинам.
В четырех километрах еще в 1941 году целую неделю ожесточенно дрались артиллеристы гаубичного полка РККА, и полегли почти все. Чуток поодаль через пару лет держали позиции парашютисты рейха — и им тоже досталось сполна. Это только те драки, о которых Вите потом рассказали, а сколько всего было стычек и боев в этих местах — и местные старожилы не знали.
Большая часть бывших тут до войны деревень либо не пережила войну, либо во времена Хрущева пришла в упадок из-за централизованной ликвидации конского поголовья (а тракторами в этих болотистых местах работать было мучение), либо окончательно были добиты при укрупнении и централизации — была такая манера у Никиты Сергеича, когда колхозников свозили из малых деревень в центральную усадьбу и селили в многоэтажных домах, но с печным отоплением и туалетами на улице…
Безлюдье оказалось тем не менее весьма относительным — район был вкусным для поисковиков или черных копателей, как их величали не разбирающиеся ни в чем, но любящие хлесткие заголовки журналюги. Тут работали на вахтах памяти и официальные поисковые отряды, собиравшие останки советских солдат, валявшиеся по лесам все эти годы, тут рыскали и неофициальные одиночки и группы, занимавшиеся кто чем.
Разумеется, столь популярные на телевидении идиотские сюжеты о найденных этими черными следопытами тоннах взрывчатки и складах целеньких шмайсеров в масле, которые затем были проданы ими международным террористам, были чушью. Такой же чушью были и рассуждения о том, как жируют черные следопыты, продавая останки немецких солдат в Германию по тридцать тысяч евро за комплект, как реализуют они сотнями Рыцарские кресты с бриллиантами и потом разъезжают по лесам в «бентли».
Но Виктор, обнаружив, что кто-то из них нашел и унес припрятанную им тушенку в количестве трех ящиков, подумал, что стоит с этими бродягами познакомиться поближе.
Официалы, стоявшие крупными лагерями и работавшие открыто — с оформлением всех документов, его не заинтересовали. С его точки зрения, тратить кучу сил на то, чтоб найти какого-то пропавшего без вести бедолагу и потом корячиться, узнавая по истлевшей бумажонке из смертного медальона, кто он и откуда, было глупо.
А вот разжиться чем-нибудь стрелковым, пожалуй, стоило бы. С детства ему очень понравился МГ-34. И Витя иногда мечтал о том, как в его бункере будет стоять хорошо смазанный агрегат с элегантно свисающей из него лентой. Потом Вите было смешно вспоминать, как он, начитавшись журналистской дребедени, полагал, что легко купит вожделенный МГ. За дело Витя взялся всерьез: он вышел через Интернет на пару поисковых форумов и познакомился с копателями. Черные следопыты разочаровали его сразу же.
Оказалось, что это не те строго законспирированные и чуть ли не принадлежащие к тайному копательскому ордену беспощадные демоны в человеческом обличье. Оказалось, что неорганизованные неофициалы на редкость разношерстная компания. Потом оказалось, что и официалы очень разные. Разобраться без стакана было сложно, а со стаканом — невозможно. То Витя узнавал о скандале в благородном семействе, когда для улучшения отчетности вроде б «красные» следопыты сдавали собранные с немецкого воинского кладбища кости как красноармейские, то черный следопыт вообще был милиционером и при этом еще и порядочным человеком, а последнее Витю, не любившего ментов, вообще удивляло. И собирал этот мент как раз останки советских воинов именно с тем, чтоб их идентифицировать и похоронить с почетом. И таких черных было немало.
Оказалось, что правительству Германии даром не нужны останки солдат рейха, пропавших без вести в СССР: их не то что продать, их даже даром всучить было непросто. По причине того, что в случае признания этого солдата погибшим, правительству пришлось бы платить его родичам пенсию — за десятки лет!
Оказалось, что большая часть этих черных копателей — обычные фанатичные коллекционеры, собирающие на досуге всякую, с точки зрения Вити, жбонь.
Особо поразил его один — у парня в квартире Витя увидел более трехсот немецких касок! На первый взгляд все они были одинаковые, но коллекционер снисходительно показал: все декальки — рисунки — на касках были разные. То, что одна каска была белой, другая зеленой, а щитки-эмблемки на них были одна больше, другая — меньше, не вызывало у Виктора абсолютно никакого восторга.
Другой чудак собирал стеклянные пузырьки. Часть ездила просто покопать — как другие ездят в лес поохотиться. Там были самые разные мужики — и по возрасту, и по профессии, и по взглядам на жизнь. Часть из них совершенно спокойно могла бы быть официалами, но чудовищно сложный путь оформления документов вызывал у них отвращение.
А МГ, который Витя наконец повидал и подержал в руках, резко ударил по его мечте. Длинный ком сплошной ржавчины со сгнившим прикладом только перепачкал ладони. Попытки довести эту ржавчину до кондиции ни к чему не привели. Витя становился умнее, и собранная по МГ информация тоже не порадовала: не зря сами немцы заменили эту машину другой — МГ-42, что в условиях войны было непросто. Потом оказалось, что кинематографический восторг был преувеличенным — пулемет этот оказался сложным, тяжелым, капризным в отношении погоды и, самое главное, патронов к нему было бы не запасти. Да, в глубоких воронках и блиндажах под слоем воды в три метра найденные маузеровские патроны сияли на солнце… Но у большинства из них безнадежно подмокла гремучая ртуть в капсюлях, и сушить их было без толку.
Какой прок от пулемета без патронов? Или от пулемета, дающего выстрел через пяток осечек?
На следующий год в бункере опять было по щиколотку воды, а боковая стена расперла доски так, что они треснули, выставив в помещение острую щепу на разломе, и из-под них высыпалась на пол куча земли, превратившаяся тут же в жидкую грязь. Матрас на лежанке заплесневел. Все имущество либо разбухло, либо заржавело.
Кроме посуды. Посуду кто-то спер, найдя вроде бы отлично замаскированный бункер.
Из всего этого Витя сделал несколько выводов.
1. Бункер и склады должны быть там, где не шляется куча чудаков с металлоискателями, которые находят консервы на счет «раз».
2. Бункер должен быть сухим. Всегда.
3. Бункер должен быть теплым и не промерзать. Эта мысль пришла в Витину голову, когда он обнаружил, что вода в бункере покрыта тонкой корочкой льда.
4. Кроме мясных консервов должны быть и другие продукты. От одной тушенки начинает корчить уже через пяток дней.
5. Нужен надежный компаньон. Или компаньонка.
Когда Витя окончательно отказался от идеи с пулеметом, судьба улыбнулась ему в тридцать два зуба. Его дружба с этими придурковатыми копателями уже подходила к логическому концу. Вся та фигня, которую они выкапывали из блиндажей, воронок и окопов, ему была не нужна и даром. Но с целью уточнения возможных мест для базы он махнул с кучей следопытов в Рамушево, где во время войны была жесточайшая мясорубка — немецкая армия сидела в мешке и снабжалась по Рамушевскому коридору, а РККА пыталась этот коридор заткнуть. Компания копателей бурно начала громить блиндаж аккурат за артиллерийскими позициями — судя по ржавым железным гильзам, которые так земля и не прикрыла, тут стояли немецкие гаубицы. Блиндаж был здоровенный, полный воды, и Вите он не глянулся. Отмазавшись от работы, он вернулся в Рамушево — довольно большое, но очень обедневшее село — и стал искать магазин. Бетонная коробка с практически нечитаемой уже надписью «Продукты» была закрыта на замок.
Полюбовавшись на руины нескольких коровников, Витя стал опрашивать местную пацанву, и его быстро доставили «в магазин». Магазином оказалось ровно то, что до революции можно было встретить в глухих деревнях, где предприимчивый крестьянин завозил к себе в избу ходовые товары и продавал — либо через окошко, либо в сенях. Вот и тут, прямо в сенях обычного деревенского дома, была организована лавочка. Как до революции.
Затарившись харчами и пивом, о чем его попросили компаньоны, Виктор навел справки о тех мужиках, которые могли бы помочь в поисковой работе. Хозяйка магазина дала наводку на двух Коль — Колю просто и Колю-Хвоста. Попутно Виктор спросил, не найдется ли у тетки иголка с ниткой. Тетка ушла в дом, оставив Витю со всем товаром, и Витя подумал, что тут народ еще простодушный и не пуганный всякими ловкачами и жульем. С другой стороны, тут все было настолько нищим, что уважающие себя мошенники не имели никакого интереса в этой безработной, пьющей глубинке.
Получив даром иголку с ниткой, Виктор тут же встретился с Колей-Хвостом. Тот, как только понял, чего от него хотят, стал очень дружелюбным и, непринужденно забрав у оторопевшего Виктора бутылку пива, ловко вскрыл ее передними зубами. После чего привычным движением всунул горлышко в самый угол рта, где отсутствовавшие зубы образовывали естественное отверстие, явно приспособленное к сосанию пива. Выглотав в момент почти весь напиток, он протянул Виктору остаток, но брезгливый Виктор великодушно предложил Хвосту добить в одно жало, что тот с удовольствием и выполнил.
Далее Виктор потерял час, пока понял, что имеет дело с банальным алкашом. Правда, алкаш был кладезем всяких баек из копательской деятельности и, по его словам, влегкую мог показать место, где сел на брюхо немецкий транспортник, в кабине которого так и остались сидеть скелеты пилотов, или отвести к намертво завязшему в болоте «тигру». Разумеется, также с экипажем. А в ста метрах так и осталась стоять на прямой наводке советская пушка…
Виктору с трудом удалось найти второго Колю. Тот тоже оказался шибко пьяным, но куда более адекватным. Красивый мужик, хоть в кино снимай, но уже безнадежно спившийся. Насчет басен Хвоста он только рассмеялся и поведал, как Хвост впарил большому отряду сибирских поисковиков, прибывших искать тут своих земляков, здоровенный пруд у телятника как воронку от полутонной авиабомбы, куда немцы как раз свалили погибших бойцов… Из какого, вы говорите, полка?.. Именно из этого! Одни сибиряки были, геройски освободили Рамушево, но их авиация раздолбала. Все, как один, в валенках! Точно сибиряки! Поисковики оказались доверчивыми, это у них чуть ли не первый выезд был. Целый день они как сотня Дуремаров ведрами и помпой откачивали вырытый в 1970 году пруд. Нельзя сказать, что совсем впустую: когда в 1992 году телятник сгорел, падаль сгрузили прямо в пруд, так что костей было полно. Увидев слой костей, поисковики сначала обрадовались, но потом призадумались: на человеческие-то скелеты найденное не походило. А потом сердобольные селянки, озадаченные напором приезжих по выкачке пруда, рассказали правду.
Отряд с нетерпением ждал Хвоста — тот укатил с мужиками на сбор клюквы, но на обратной дороге донял односельчан так, что его выгнали из кунга, и ему пришлось ехать сверху. Там он самозабвенно орал песни, пока не встретился головой с торчащим над дорогой суком. Селяне считали, что именно это его и спасло — когда поисковики с черенками от лопат встретили машину, им под ноги вывалили равномерно покрытое грязью почти бездыханное тело. Бить это было бы бесчеловечно.
Так что Хвост выжил.
Коля просто не стал пороть чушь на манер Хвоста. Парень был совестливый и порядочный, правда, два раза судимый. Первый раз — ловил рыбу. Дали год условно. Вообще-то он свалял дурака, конечно, — кило тола да вблизи от деревни… Немудрено, что стекла посыпались. А второй раз ну совсем глупо вышло — дали три года за семь патронов! Ну добро бы патронов была сотня. Или хоть полста. Но семь!
Виктор уже посочувствовал жертве 222-й статьи УК РФ, когда тот добавил, что эти злосчастные патроны он расстрелял в баню обидевшего Колю соседа — из ДП. Это несколько меняло дело, но собеседником Коля оказался отличным. Вместе они сплавали через реку, и там Коля показал несколько любопытных мест. В частности, трехметровый в высоту вал посреди болота, дававший защищенный участок в виде стометрового в диаметре круга — немцы держали в центре зенитки, а сами организовали в насыпном вале и блиндажи, и землянки, и пулеметные гнезда, да в придачу окружили себя рвом с водой — так выглядели ямы, откуда брали грунт для насыпи. Способ, которым немцы обеспечили себя сухим жильем посреди болота, Виктор взял на заметку.
Витя потихоньку давал по чуть-чуть водки — и Коля на глазах оживал. Из алкаша явился опытный лесовик, знающий тут каждый куст. Когда Виктор спросил его, знает ли он о блиндаже рядом с кучей гильз, Коля улыбнулся и перечислил: гильзы, несколько снарядов с уже сбитыми медными поясками, пара пустых ящиков и груда пустых бутылочек от французской минеральной воды. Третий раз уже этот блин приезжие копают. В пятидесяти метрах — два некопаных… так нет, лень им посмотреть, все вблизи от дороги норовят.
Коля явно был благодарен за угощение, и, когда водка кончилась, Виктор спросил напрямую: а можно ли туг купить МГ? Находившийся в блаженном состоянии Коля ответил, что МГ у него нет, но за пару ящиков соответствующего напитка с закуской он уступит хорошему человеку хорошую вещь.
Опасавшийся подставы, типа с «тигром», Витя попросил вещь показать. Коля на это согласился, и они довольно скоро вернулись. Дом Коли стоял покосившись на сторону, а сзади виднелась еще более развалившаяся избушка. Вот в нее-то Коля и завел гостя.
— Матки моей дом. Все руки не доходят починить, — пояснил Коля и прошел к рассыпающейся печке. Засунув в топку руку мало не по плечо, понатужился и потянул что-то тяжелое и длинное. В итоге из печки вылез запыленный «Дегтярев» пехотный во всем своем величии. Как положено — с сошками, блином диска и прикладом. Смахнув с него рукавом пыль, Коля показал, что, даже полежав в нежилом доме три года, оружие не заржавело.
— Я тогда ментам другой отдал — тот ржавый был. Кукиш бы он очереди дал. А этот Сергунькин, мне он достался, когда Сергунька помер, — пояснил Коля. — Ну как, берешь?
Наивный Коля понятия не имел, что ММГ Дегтяря стоил куда дороже, чем этот, боевой. Естественно, Витя тут же мухой притащил требуемое, и они даже обмыли покупку. Коля от чувств выискал откуда-то из развалившегося сарая еще диск и полиэтиленовый кулек с патронами:
— Они финские, но должны подойти.
Со своей стороны Витя оставил все, что купил, компаньонам-поисковикам и шустро поскакал в лагерь. Рассказав, что срочно вызвали на работу, и не слушая о том, что в блиндаже уже нашли кучу бутылочек от минеральной воды и пустые ящики, а еще и до дна не докопали, а завтра будет самый хабар, Витя завел свою машину и раскланялся.
Коля беззаветно дрых, положив голову на стол среди пива и еды, ДП так же стоял, опершись на сошки, и Витя, не задумываясь, отщелкнул диск, замотал пулемет, диски и патроны в брезент и покинул гостеприимное Рамушево. Обратно он ехал, соблюдая все правила и почти не дыша. Но им никто не заинтересовался.
Дома оказалось, что ДП не такой уж и новенький — и царапаным он был, и вмятинки были на квадратичном прикладе, — но после разборки и смазки все детали работали как должно. И, глядя на вороненую добычу, Витя испытал чувство почти оргазмического восторга…
А когда он проверил в глухоманном лесу, как работает обновка, полюбил агрегат еще больше. Пуля из ДП шила навылет деревья, очередь сбривала кусты — и звук был не оглушающий, но какой-то внушительный. Из всех шестидесяти девяти патронов осечку дали всего три. Гильзы Виктор собрал, потом он их снарядил, заменив капсюли теми, что официально купил в магазине, где работал, а порох и пули взял из более ржавых патронов, собранных во время копательской своей эпопеи.
Теперь пулемет был надежно припрятан неподалеку от нового бункера. Места там были совершенно дикие, война туда не докатилась, людям там делать было нечего — деревень жилых рядом не было. Потому блиндаж, собранный из двух срубов деревенских бань — сухой, просторный и теплый — был в безопасности. И весело журчал родничок в десяти метрах от холма с бункером.

Наша колонна выдвинулась не по Невскому, а потекла боковыми улочками, что оказалось более разумным. Вовка вертелся ужом, пару раз проскочил через проходные дворы. Автобус Николаича чудом пробирался через узкие подворотни, почти чиркая крышей. То, что творилось на Невском, мы увидели, только когда выскочили вопреки правилам на Дворцовую. На обычно пустой площади тут и там торчали битые, брошенные и частью сгоревшие машины, имелись и еще горящие, и туристические автобусы. Отчетливо слышна была автоматная стрельба — в районе Александровского садика у Адмиралтейства и там, где на Невский выходило армейское следственное управление. Вообще, в городе было шумно — крики и визги стали привычным фоном. Почему-то такого не было, когда мы грузились у поликлиники.
Выезд с Невского проспекта, там, где пересечка с Адмиралтейским проспектом, был намертво забит. Похоже, что там столкнулось два десятка автомобилей. Никто не хотел уступать, и потому пробка была мертвой, и ее с каждой минутой еще больше подпирали прибывающие машины. Попытки хитрецов проскочить приводили к еще большей свалке. Меня особенно удивило, что и Александровский садик был забит автомобилями, чего раньше никогда не было. Это была сугубо пешеходная зона. То, что там шла драка со стрельбой, ситуацию не улучшало. Смотреть было неудобно и далеко, но мне показалось, что зомби в комплекте там имелись.
Саша успел среагировать, и мы не оторвались от нашего автобусика. Идея оказалась хорошей — «ровер» сел на хвост здоровенному милицейскому «уралу» с кунгом, проскочившему от Невского. «Урал» был специально подготовлен для борьбы с массовыми беспорядками — усиленный бампер, сетка, закрывающая стекла, и шло это чудище как нож в масле, легко отшвыривая попадающиеся навстречу машины. И то — зачем же нарушать рядность и нагло лезть нам навстречу; вот из-за таких самоуверенных ослов, полагавших, что им закон не писан, в городе медленно, но верно наступал транспортный паралич. Мы бы вряд ли проскочили так лихо и быстро, если б шустрый Вовка не оценил в момент преимуществ следования за «Уралом».
К нашему огорчению, так лихо мы дошли только до Троицкого моста. Там наш спутник дернул поперек движения (и мы следом) и попер в сторону Большого Дома, из окон которого, как говорила легенда, был виден Магадан.
А мы более-менее спокойно переехали мост — из-за автобуса было видно, что с тройкой встречных «ровер» все же поцеловался, но со всей дури спихнул их вбок. Далее нам было нужно свернуть влево, к въезду в крепость, но нам навстречу шел поток. Сзади тоже подпирали и гудели. На наше счастье, туристический автобус пропустил нас, и мы проскочили. Притормозивший Николаич высунулся из дверей автобуса и крикнул:
— Спасибо! Водкой поить некогда, а вот позвоните через полчаса в Петропавловскую, на проходную Монетного, — сочтемся!
— Непременно! — Мужичок за рулем, осклабившись, кивнул, и вся наша механизированная троица шустро пошла по Кронверкской набережной, мимо музея и выставленной перед ним армейской техники. Я успел заметить, что в Артиллерийском музее ворота заперты, но внутри идет какая-то возня. За воротами стоял милиционер с автоматом.
Потом воспользовались дыркой в потоке автомобилей и шустро выскочили на мост, ведущий в Петропавловку. Там, где у шлагбаума обычно стоял охранник, оказалось пусто, шлагбаум был снесен и валялся на мосту, зато у ворот было аж три вооруженных охранника — причем в руках у них были явные винтовки. У левого я увидел тот самый К-98 из магазина. Выглядели они непривычно.
Нам ворота открыли, и вереница машин въехала во двор перед Монетным двором. Так же шустро ворота за нами закрылись. Судя по окружающей обстановке, зомби здесь и не пахло. Николаич подал знак, и все стали выбираться из машин. При этом я обратил внимание, что и Андрей, и Ильяс, и Володя автоматически развернулись и обеспечили круговое наблюдение. Рядом с воротами была вывеска «Нумизматический салон», и несколько ступенек вниз вели в магазинчик, находившийся в толще крепостной стены — Никольской куртины. Увидев, вероятно из окна, прибытие нашей команды, из магазинчика вышел пожилой крупный охранник. Подойдя к Николаичу, он перебросился с ним несколькими словами, и Николаич, повернувшись к нашей артели, сказал:
— Женщин и детей сейчас отведут в тюрьму Трубецкого бастиона, а стрелков и докторов попрошу пройти со мной.
— И за что же нас в тюрьму? — удивилась Краса.
— Там сейчас самое безопасное место. И разместить самых уязвимых лучше всего там. В случае чего можно прятаться в камерах. Опять же сухо, светло и безопасно. И кухня там есть, — ответил охранник.
— Что ж, тогда ладно. Пошли, народовольцы. Вот уж не думала, что на старости лет в тюрьму придется садиться — и при этом буду радоваться…
— А мне можно остаться? — вылез вперед пацан.
— Пока место для жилья себе займи, — ответила Дарья.
И осталась сама.
После этого толпа под конвоем охранника отправилась в тюрьму, а мы вошли в полуподвальное помещение «Нумизматического салона». Внутри был упорядоченный хаос — вся выложенная продукция собиралась и уносилась, судя по всему, в Монетный двор. Ювелирные витрины были уже пустые, а сейчас убирались монеты. Впрочем, было видно, что далеко не все собирались эвакуировать — на полупустых витринах остались какие-то значки, сувенирные статуэтки, ярко раскрашенные солдатики и большая часть копий орденов Российской империи — все эти святые Анны, Станиславы, Александры Невские и Владимиры. Но не самые ценные — дырки в их рядах объяснялись ярлычками: «Звезда Ордена Александра Невского с фианитами — 80 000 р.»
Стоявший тут же мужчина в форме охраны Монетного двора — с тяжело свисшей кобурой и «сайгой» на плече — кивнул Николаичу:
— Пошли на второй этаж, вы там будете размещаться.
На втором этаже все витрины были пустые, за исключением одной — с книгами по нумизматике. Было довольно просторно, хотя и лежала куча вещей. Я узнал спальные мешки из магазина. Тут же сидел и Сергей, судя по всему снаряжал охотничьи патроны. Поднял голову, заулыбался как родным. Ну мне тоже приятно было его видеть целым и невредимым.
Сесть пришлось на пол, подложив свертки спальников и прочее. Представившийся нам как Михайлов Петр Петрович, начальник охраны (я так и не понял — всей охраны или конкретной смены) извинился за неудобство и пообещал помочь с мебелью, но не сразу.
— Диспозиция такая: территорию Петропавловской крепости охраняют совместно две группы. Внутренняя служба безопасности заповедника «Петропавловская крепость», их всего здесь сейчас восемнадцать человек, штатного оружия не имеют, но у дюжины есть свои собственные охотничьи ружья, с чем сейчас и дежурят. На них — Иоанновские и Петровские ворота. Петровские сейчас заперты вообще. У нас всего прибыло в крепость пятьдесят шесть сотрудников охраны: двадцать пять из них — дежурная смена, остальные сочли, что тут лучше отсидеться, чем драпать куда глаза глядят. Всего вооруженных штатным оружием — двадцать пять, еще пятнадцать притащили свое охотничье оружие. Это не считая тех стволов, которые нам передали наши товарищи. — Тут он кивнул Николаичу. — Мы охраняем Никольские и Васильевские ворота. Несколько человек пока несут службу на проходной завода и на территории, согласно расписанию, но уже сегодня работа предприятия практически закончилась. В основном сотрудники — те, кто решили остаться здесь, занимаются доставкой сюда своих родных. То же касается и сотрудников Музея истории города Санкт-Петербурга. Нам удалось практически явочным порядком забрать себе тюрьму Трубецкого бастиона. Там размещаются семьи работников. Скандал был, и я полагаю, что мы еще будем вынуждены ругаться с руководством музея, но тут других вариантов не вижу. Свои семьи они расположили в комплексе зданий у Петропавловского собора. Пока вам не могу предложить ничего лучшего, чем помещение магазина — требуется время, чтобы руководство поняло: стрелковое отделение с медиком для нас чрезвычайно нужно. Если я начну настаивать на размещении людей в производственных цехах, начальство взбеленится, да и работники еще по-старому думают. Мы ж в основном следили, чтоб ничего не выносили из Монетного, так что любви к нам у работников никакой. Сейчас же скорее придется следить, чтоб туда никто не влез. Ну насчет размещения внутри периметра Монетного двора — вопрос времени. Пока нам лучше удержать внешний периметр крепости. Будем думать об этом. Сейчас мы пойдем на собрание в Управление — здание Гауптвахты. Надо решить, кто за что отвечает, и прикинуть хотя бы общий план обороны и жизни в осаде. Мне говорили, что у докторов есть важная информация?
— Да, кое-что уточнили.
— Отлично, тогда ждем нашего начарта и двинемся. Музейные уже там, наши руководители, кто на месте, — тоже. Есть вопросы?
— Какие у вас отношения с Внутренней службой безопасности заповедника? Есть ли контакт с Артиллерийским музеем?
— А как вы считаете, какие отношения, если основная задача охраны Монетного двора — обеспечение сохранности продукции и сырья? Контакты с посторонними не приветствовались, а охрана музея — именно посторонние. Так что никакого взаимодействия не было. Сейчас в связи с изменением задачи придется взаимодействовать. Пока мы практически силой отняли у них Трубецкой равелин. Так что восторга у них маловато. А без нас они крепость дюжиной стволов не удержат. Сейчас сюда уже посторонние люди валом валят — особенно те, кто живет неподалеку, а уехать некуда и не на чем… Так что веселье будет… С Артиллерийским перезванивались, от них люди уже подошли. Сидят на Гауптвахте. — Он ухмыльнулся.
— А кто такой начарт?
— Вы не забыли, что у нас в крепости есть штатная артиллерия? Два орудия — пока из них двенадцатичасовой залп дают, но вообще-то пушки исправные и при наличии снарядов могут многое. Командир этой батареи Охрименко обещал за нами зайти, у него тоже информация важная. Их всего артиллеристов тут четыре человека, отставники, работают как часы.
— Зомби уже подходили?
— Как ни странно, пока нет. Может быть, холодно им тут…
— Я не услышала, что кроме выступления перед широкой публикой ожидает меня? — спрашивает Валентина.
— По поводу ваших исследований есть мнение, что стоит вас отправить в Кронштадт. Там удалось отстоять больницу и в целом гарнизону худо-бедно получается пресечь эпидемию. Во всяком случае, треть города они контролируют, и возможно, что им удастся справиться лучше нашего. Когда я доложил туда о ваших выводах, комендант настоятельно просил доставить вас к ним. Если вас интересует мое мнение, это разумно.
— Без меня меня женили, — фыркает Валентина.
Снизу бодро притопал такой бравый мужик лет шестидесяти, оглядел всю нашу компанию и представился:
— Командир сигнальных орудий полковник в отставке Охрименко! Если все прибыли, прошу следовать со мной, а то они там уже сейчас передерутся.
За артиллеристом двинули мы с Валентиной да Николаич с Михайловым.
В аккуратненьком здании Гауптвахты, где размещается дирекция Петропавловской крепости, людей больше, чем стульев. Крик стоит великий, и артиллерист ненамного ошибся — вполне подраться могут. Это и понятно, стресс у всех, да еще в придачу начинается запрягание в одну телегу коня, трепетной лани — и уж одним походом, — рака, лебедя и щуки. И должны тянуть все в одну сторону, потому как иначе всех сожрут.
Про противоречия Монетного двора и музейщиков мы уже поняли. Но в крепости имеются еще и другие организации и арендаторы. Есть толпа пришлого народу, с которым еще разбираться и разбираться. Есть мужики в офицерских мундирах и в штатском, но видно, что отставники — явно из Артиллерийского. Сидят три человека в броских сине-оранжевых куртках — эти из МЧС. На спинах у них так и написано крупными буквами. Милиционеров двое — один с «кедром», но подсумка не видно, так что, похоже, все патроны у него в магазине. Косится на нас. Вероятно, у него чешется язык спросить: что это за охотхозяйство тут явилось? В общем, Ноев ковчег представлял собой куда как более дисциплинированную команду.
Самое главное сейчас — это решить, кто будет главным. Без единоначалия кончится все плохо. А тут есть кому письками мериться. К тому же бедламу с зомби всего вторые сутки пошли — мышление на новые жизненные реалии так быстро не перекроишь, да и психологию профессиональную сразу не переделаешь. Для музейщиков что из Артиллерийского, что из заповедника музейные экспонаты — это святое! Корова неприкосновенная! Ну правда, Артиллерийский в этом плане проще — оттуда, помнится, при обороне Ленинграда передали десятки артсистем, кучу средств связи и даже стрелкового оружия для ополченцев (нехолощеное оно было, что ли?). А сотрудники стали инструкторами, они и обучали, как этим пользоваться. Читал, было дело.
А вот заповедник никак не может смириться с занятием музея-тюрьмы под «казарму», как выразился импозантный седовласый мэтр. Видно, что он потрясен до глубины души. Шумная перебранка — увы! — имеет место. Роль матроса Железняка берет на себя один из мужиков в куртке МЧС.
— Уважаемые господа, граждане, товарищи, кому как нравится! Сейчас у нас каждая секунда на вес золота, потому предлагаю дискуссию свернуть. Выживем — подискутируем. Если будем дискутировать сейчас, — не выживем! За это ручаюсь. Прошу тишины!
— Да кто вы такой, чтоб тут распоряжаться! — Это не выдерживает полная женщина. — Я требую, чтобы милиция навела тут порядок! Территория музея-заповедника находится под юрисдикцией дирекции! Поэтому вы обязаны выполнять то, что велит дирекция, а не заниматься тут самоуправством!
— У дирекции странные представления о происходящем, — громко заявляет Михайлов.
Это подливает масла в огонь.
— Это у вас странные представления о том, как вести себя в музее, солдафон неотесанный, — подпрыгивает седовласый мэтр. — Ценнейшие экспонаты экспозиции отданы под общежитие какое-то! Это… это неописуемо! Вы за это ответите!
— Вы у себя распоряжайтесь! Мы же не лезем в ваши дела, сидите клепайте свои колечки-цепочки безвкусные! — Это какая-то деваха за мэтром вякает.
— Это у вас безвкусие, достаточно глянуть, как вы вырядились! — режет правду-матку весьма неброско, но очень стильно и очень, по-моему, дорого одетая дама с весьма грамотным макияжем.
Ну это вообще какой-то театр абсурда!
Неожиданно на меня снисходит святой дух. Я дергаю за рукав Валентину Ивановну:
— Уши прикройте!
Она непонимающе смотрит на меня, но ушки прикрывает.
Придвигаюсь ближе к спорщикам и, набрав воздуха в грудь, ору изо всей силы что-то вроде:
— Йиэх!
Эффект сильный. На меня смотрят все, причем только Николаич с Михайловым ухмыляются, остальные, видимо, предполагают, что я свихнулся.
— Это я хотел вам всем напомнить, что вообще-то в городе катастрофа и мы очень скоро столкнемся с нею вплотную. При этом у нас на все про все полста вооруженных людей, полное отсутствие организации и куча неорганизованных штатских, которых надо кормить да и сортирами обеспечить, иначе завтра тут будет все засрано, а послезавтра у нас тут будет дизентерия… А скоро набежит еще больше публики. При этом никто на воротах не проверяет прибывающих на предмет инфицированности. Значит, вполне может забежать инфицированный и здесь перекинуться. Устраивать разборки в духе коммунальной кухни сейчас просто преступно!
— А вам слова никто не давал! — ехидно замечает седовласый. — Если вы думаете, что ваш вопль дает вам право…
— Для того чтобы вывезти четырех уцелевших детей из мертвого детсада, мне пришлось упокоить трех мертвых детей. Так вот, чтобы спасти этих четырех детей от глупой гибели, я вполне могу упокоить одного пустомельного осла. Либо мы ведем собрание конструктивно, либо вы сейчас выйдете в окно, например. Вас по роже били? Ну когда-нибудь?
Импозантный бледнеет. Похоже, как истинный интеллектуал, он никогда не получал в харю. За него вступается деваха, требующая вмешательства милиционера — того, с «кедром».
Тот мнется, и вместо него слово вставляет сухонький старичок в штатском пиджаке, но с очень серьезным набором орденских планок. Я плохо знаю ленточки, но, по-моему, две из них Красная Звезда и вот та — серенькая — «За отвагу».
— Вынужден согласиться с молодым человеком. Мне надоел этот балаган. Поэтому предлагаю сейчас выслушать представителя МЧС, потом обещанные медицинские выводы и решать, что делать дальше. Предлагаю выбрать председателя собрания — полковника Овчинникова, а вас, барышня, попрошу вести протокол собрания. Когда мы тут обустроимся и нам ничто не будет угрожать, мы с удовольствием послушаем диспут о культуре и духовности между вашим коллективом и монетчиками.
— Что вы себе позволяете? — щетинится полная дама.
— Позволяю себе напомнить вам, мадам, что чем дольше вы ведете пустопорожнюю болтовню, тем ближе к нам подбирается смерть. В том числе и ваша. — Старичок лязгает металлом в голосе, как танк на развороте. Старая школа!
— Против предложенной моей кандидатуры есть возражения? — Сидевший рядом со старичком полковник в форме встает.
— Разумеется, есть! — вспыхивает полная дама.
— Значит, единогласно, как говорил в такой же ситуации Остап Бендер, — невозмутимо отвечает полковник, ставший председателем. — Прошу, товарищ из МЧС, вкратце что можно сказать об эпидемии?
Эмчеэсовец сухо докладывает, что началось все с Москвы 19 марта. Причина оживания умерших не ясна, но вал покатился страшный — уже сейчас известно, что то же самое происходит в Европе и США. По ряду данных, это пандемия. Укус зомби заразен и смертелен. Остановить зомби можно только разрушением головного мозга. Еще отметил, что заражение идет в геометрической прогрессии. Прогнозы самые паршивые. Хотя, судя по всему, бороться и с этой напастью можно. В Кронштадте флотские стабилизировали обстановку.
Далее полкан дает слово Валентине. Она озвучивает свои результаты. Забавно видеть, что в общем-то достаточно простая работа вызывает удивление — часть присутствующих рты раскрыла, второй эмчеэсовец сомневается, что такой объем работы можно выполнить за сутки, полная дама фыркает в том духе, что заниматься вивисекцией глубоко безнравственно. Ее Валентина игнорирует, а эмчеэсовца спрашивает:
— Вы кто по специальности?
— Водитель судна на воздушной подушке «Хивус», — удивляется тот.
— Вы можете довести свое судно до Кронштадта?
— Разумеется.
— А я не смогу, я не умею водить. И ваше умение выполнить такой объем работы удивляет меня так же, как вас — объем моей.
— Я понял, извините.
— Не за что.
Следующим докладывает о своих слабых силах представитель внутренней безопасности: ну мы уже слыхали о его дюжине бойцов.
Доклад Михайлова чуть веселее — все-таки оружных у него в четыре раза больше.
По его предложению дают слово и Николаичу — в основном он рассказывает о том, что мы можем отсюда проводить спасательные операции, но для этого нужно создать структуру гарнизона крепости. Также он отмечает, что в городе уже пошел разгул преступности.
Тут полковник неожиданно обращает внимание на мою скромную персону:
— Вы что-то говорили о карантинных мерах. Что конкретно вы считаете нужным сделать прямо сейчас?
— Да то же, что делали еще в Средневековье, — стража осматривает проходящих в город. В нашем случае это следы укусов, раны, кровь на одежде и коже. При наличии такого подозрительного следует отправлять в карантин на сутки. Ну а в карантине — как еще Ушаков делал — изолировать от других, чтоб при общении никого такой человек укусить не смог. То ли клетушек наделать, то ли в отдельные комнаты помещать.
— Вас понял! Руководителям охраны настоятельно рекомендую направить распоряжения своим сотрудникам.
Оба без прекословий начинают отзваниваться.
— К орудиям, — это сообщает начарт, — есть тридцать восемь холостых выстрелов. Оба Д-30 исправны. Нужно, однако, решить вопрос: не перейти ли к сигнальным выстрелам из имеющихся старинных пушек девятнадцатого века, чтобы сэкономить современные выстрелы и расходовать дымный порох, который привезен в крепость из охотничьего магазина, но не очень востребован? Также вызывает потребность в обсуждении вопрос производства выстрелов. Судя поданным, сегодня здесь изложенным, шум выстрелов привлекает зомби, но также этот выстрел привлекает и здоровых. Так, сотрудники МЧС поехали в крепость только из-за услышанного выстрела. Наконец надо решить, стоит ли прикрыть дульнозарядными старинными пушками с бастионов мосты. Разумеется, эти орудия маломощные, но тем не менее могут произвести продольный залп по мосту той же картечью или даже каменным дробом, что вполне рассеет и истребит толпу зомби.
Наступает очередь того старичка с планками. Он предлагает выбрать или назначить: коменданта гарнизона, зама по тылу, зама по разведке, зама по артвооружению и технике, ну и начальника комендантской службы. Старичок извиняется, что у нас полувоенная организация выходит, поэтому немного не так, как положено, но структурно надо решать немедля.
— Вы тянете одеяло на себя, вся власть у вас получается в руках военных! — Ну ясно, кто возмущается.
— Нет, почему же. Вот, например, хотите взять обязанности зама по тылу? — Председатель благостен и добр взглядом.
— Быть завхозом? Да за кого вы меня принимаете? Может быть, мне еще и метлой мести прикажете?
Поднимается потертый мужичок с черными руками. У него странная прическа — издалека его темечко словно бы покрыто розовым плюшем, так странно смотрятся реденькие седые волосюшки.
— Учитывая важность момента, чтоб не терять времени, предлагаю у нас в Печатне прямо сейчас отпечатать результаты лабораторных исследований и развесить по территории.
Председатель соглашается моментально, и плюшевый протискивается к нам с Валентиной. Печатня — забавная артель, находящаяся в толще крепостной стены — куртине около Невских ворот, в которой собраны разные древние печатные станы и где при небольшой оплате можно самому оттиснуть на каком-либо из этих чугунных устройств понравившуюся гравюру.
Пока мы пишем текстовку для печатника, страсти разгораются дальше. Одна за другой словно нарочно вскакивают две тетки — одна от жильцов домов тринадцать и пятнадцать Петропавловской крепости. Вот не думал, что тут люди живут. А другая — служащая туалета, который находится в Иоанновском равелине. Понять сразу их трудно, потому что они пытаются перекричать друг друга, но видно, что председателя не зря выбрали. Из сумбурного дуэта он сразу вычленяет главное: тетки просят защиты. Потому что и жилые дома, находящиеся в Алексеевском равелине, и все, что находится в Иоанновском — а там кроме туалета еще и магазины, и кафе, и музей ракетостроения и космонавтики, — не защищены толком. Стены равелинов почему-то соединены со стенами крепости низенькими декоративными заборчиками, и потому любой живой мертвец туда залезет в момент!
— Алексей Сергеич! Доложите соображения по инженерному обеспечению крепости!
А, ну да, разумеется, Артиллерийский-то музей полностью называется военно-исторический музей артиллерии, войск связи и инженерных войск! Так что саперы там точно есть!
— Докладываю! — Это сухой, долговязый и совершенно седой флегматик.
— Только, Алексей Сергеич, тут в основном штатские, так что, пожалуйста, учтите это.
— Учитываю. Итак, крепость в плане — вытянутый шестиугольник с шестью бастионами, по одному на каждый угол. Бастионы осовременены, снабжены орильонами. Высота куртин от десяти до двенадцати метров. Учитывая наиболее вероятного противника — оживших мертвецов, можно считать, что сама крепость при дополнительном укреплении ворот защищена хорошо. Равелины — боковые дополнительные укрепления с торцов самой крепости — раньше отделялись от тела крепости рвом с водой. То, что женщины называют заборчиком, остатки от ботардо со стилизованным палисадом — частоколом.
— Алексей Сергеевич!
— Извините. Проще говоря, там во рву, соединяя боковую стену равелина и внешнюю куртину крепости, стояла стенка-плотина, удерживавшая во рву воду, а сверху по стенке шел частокол, чтоб препятствовать десантированию. При штурме атакующим пришлось бы либо лезть на стенки равелина, либо перебираться в воде через палисад — под перекрестным огнем это удовольствие сомнительное. Сейчас ров засыпан, и палисад дает неудовлетворительную защиту. Считаю, что мы можем разобрать часть заборов и временных оград внутри крепости и из полученного материала сделать достаточное заграждение от мертвецов. Это ж не спецназовцы, и подрывные заряды использовать не будут. Нужны рабочие, сварочные аппараты и грузовик до грех тонн. Высота стен равелинов — шесть метров. Если сделаем забор такого же уровня, вполне хватит. Второй момент — подходы и подъезды к крепости. В настоящее время Заячья протока покрыта льдом и никакой защиты не представляет. Два моста, по которым можно попасть в крепость, — Кронверкский и Иоанновский — имеют меньшее значение, потому что и без них попасть на территорию Заячьего острова по льду легко. Но в дальнейшем — ЕБЖ — придется либо ставить серьезные предмостные укрепления, либо, что на мой взгляд разумнее, разобрать настилы этих мостов и вместо них навести мост от середины между ними — напротив ворот Кронверка, а Кронверкскую набережную перекрыть, защитив таким образом оба Артиллерийских моста. Это, на мой взгляд, будет более разумно.
— Вы бы не матерились при женщинах! — щетинится безвкусная девушка.
— А где я матерился?
— Да как же, ЕБЖ ваше!
— Хм… Если будем живы… Где ж тут матюки? Обычное присловье.
— Ну и присловья у вас!
— Ближе к теме! Попрошу без перепалок! У вас все, Алексей Сергеевич? — Председатель рубит спор как топором.
— Так точно. Заборы и защиту для проездов делать надо быстро, тут женщины правы. И укрепить ворота стоит. — Сапер по-прежнему флегматичен.
— Ясно! Монетный двор, ваши рабочие могут построить забор?
Та самая стильная дама фыркает: ну разумеется! Рабочие на Монетном такой квалификации, что вообще стыдно их использовать на строительстве заборов! Это вполне могут сделать гастарбайтеры, которые наняты заповедником!
— Нам сейчас нужно качество именно петербургское! Именно квалифицированное! Ваши рабочие должны понять, что они сейчас не забор делают, а восстанавливают обороноспособность Петропавловской крепости. И лучше, чтоб первый рубеж обороны у нас проходил не по Монетному двору, а по Алексеевскому равелину.
Ай, молодца председатель! Как завернул! Дама кивает — такой подход делает работу ответственной и почетной, вполне достойной Монетного двора. Да и вторая линия обороны явно ей пришлась по душе больше, чем первая. Она звонит по мобиле, распоряжается очень кратко. Потом поворачивается к саперу:
— Э-э-э…
— Товарищ полковник. Так лучше всего обращаться…
— Хорошо… товарищ полковник. Вы можете подойти к Монетному двору. Сейчас там соберется полсотни рабочих со сваркой и инструментами. Грузовик тоже будет. Правда, грузоподъемностью поменьше, но, полагаю, хватит. Если что-то будет не выполнено, позвоните сюда. Ответственный там Гришаев.
— Ясно. — И глянув на председателя: — Разрешите покинуть собрание?
— Конечно, Алексей Сергеевич!
— Эй, а какие это заборы вы собираетесь разбирать? Они же у нас на балансе! Вы, перед тем как ломать что-нибудь, с нами должны согласовывать!
Ну почему я не удивлен, слыша это?
— Непременно согласуем.
Седой сапер ввинчивается в толпу и выкатывается наружу.
Председатель смотрит на Николаича и Михайлова:
— Прошу вас придать строителям по паре стрелков хотя бы. Нам нужно, чтоб им не мешали работать.
— Принято, — кивает Михайлов.
— И еще, у вас вроде бы были патроны 7,62 к «мосинке» и СКС?
— Да, только мало. Вот они привезли.
— Я понимаю. Но у нас есть еще оружие, а боеприпасов нет совершенно. Сейчас переговорите с майором. Прошу поделиться, мы добро помним.
Николаич морщится и, когда к нему добирается невысокий невзрачный человечек в штатском, начинает с вопроса:
— Получается так, жену отдай дяде, а сам иди… к тете?
— Цену себе набиваете? Я ж прекрасно понимаю, что патроны сейчас буквально на вес золота. Но вы вооружили охрану монетчиков. Значит, не чужды альтруизма. Или понимаете, что лучше иметь организованную оборону, чем отбиваться в одиночку. Мы, к слову, тоже не чужды альтруизма. Вы в этом убедитесь, если сутки-другие продержимся.
— Мягко стелете. Особняк?
— Был.
— Ясно. Насчет был не верится, но ладно. А оружие откуда?
— Есть коллекция экспериментального оружия, не принятого на вооружение по результатам испытаний. Холостить его запрещено — было много ситуаций, когда при появлении новых боеприпасов или технологий старое оказывалось востребованным. Так что есть и пистолеты, и винтовки, и автоматы. А вот патронов нет.
— Это-то понятно… Но и у меня патронов не пуды.
— Нескромный вопрос: сколько?
Николаич начинает сыпать цифирью, из которой я успеваю выхватить разве 7,62. Тем более что оно повторяется несколько раз.
— Вопрос ясен. Прошу триста 7,62 мм М1908/30 к винтовке и хотя бы четыреста 7,62 мм Калашников.
— И нежно поцеловать в придачу.
— Нет, без поцеловать. Это уже лишнее.
— Знаете, мой альтруизм не так велик и обширен. С вас пять стволов. Тогда пойдет.
— Вас, случаем, не Джек Потрошитель зовут? Стволы же уникальные. Еще нашим сотрудникам я могу их выдать, да и то как бы с меня голову не сняли. Это ж спецхран! Их по-любому будем пользовать пару дней, потом с полигона нормальное оружие привезут.
— Приказ есть на раздачу оружия?
— По Московскому гарнизону — да.
— А по Петербургскому?
— Пока нет…
— А если не будет вообще приказа?
— Если все будет так плохо, то приказ отдаст местное руководство. Как мы сейчас это сделали по музею.
— Ага. А вы моими патронами застрелите кого важного…
— Три ствола. Винтовка, автомат, пистолет.
— Еще винтовку добавьте — и договоримся.
— Не могу. Честно. Потом сочтемся, гарантирую.
— Не получится так, что пуля в затылок? По вашей основной профессии?
— Да ладно, если б это вон те демократы говорили… Ну не могу винтовку. Могу прицел дать к снайперке.
Дальше оба опять начинают сыпать какими-то сокращениями и аббревиатурами. Николаич морщится, как от кислого, но соглашается. Бьют по рукам и, дождавшись, когда наш главный дает распоряжения по мобиле Андрею — отдать патроны в обмен на три единицы огнестрела нарезного и прицел, майор-особист моментально исчезает.
Михайлов тихо шепчет Николаичу на ухо (но я все же слышу):
— Ну ты и бандит. Обобрал до костей. Прикидываешь, сколько сейчас раритетные, экспериментальные, музейные образцы стоят?
— Сейчас они стоят семьсот патронов. А скоро и вообще нисколько. Запчастей нет, а коллекционерам… еще и выжить надо. А это не бык пописал — сейчас выжить. Хотя в одном ты прав. Вот будет минута отдыха, я помечтаю на эту тему… И получу кайф как от кальяна!
Оба тихонько посмеиваются.
С улицы входит еще мужичок. Румяный, но седоватый, что видно, когда он снимает шапку. Фамилию его расслышать не удается, но председатель ему явно рад:
— Вот замечательно, что вы появились. Очень вовремя! Что скажете?
— Ситуация такова: сейчас на территории заповедника более двух тысяч человек. Из них триста двадцать шесть — сотрудники Монетного двора и их семьи, размещены частью в Монетном дворе, частью в Трубецком бастионе. Сто пятнадцать — жильцы и их родственники и знакомые, размещены в жилых домах у Алексеевского. Четыреста три — сотрудники музея-заповедника и их семьи и знакомые, размещены в комплексе зданий Кавальера и фондовых капиталов. Шестьдесят шесть — те, кто относятся к арендующим у нас фирмам; они пока нигде не размещены, так как и кафе, и лавочки сувениров торгуют в обычном режиме. И более тысячи трехсот неорганизованные; тут и туристы, и беженцы, и посетители — с ними сложнее всего. В общем. Уже стоит проблема их питания, размещения, и, вынужден сказать, что штатные туалеты зашиваются. Женщин в очереди масса — я таких очередей не припомню, разве что как при Горбачеве. Настроение у всех отвратительное, скандалят. Охрана на воротах уже отфильтровала два десятка человек как подозрительных по карантину. Таких размещаем в казематах Зотова бастиона. Под присмотром, конечно, вот Михайлов своих троих дал. Там тоже все непросто — они ж раненые, бинтовать нечем. Ну Охотничья команда помогла — дали медикаментов.
Ага, нас, похоже, называют Охотничьей командой…
— Но в Зотовом бастионе материальные ценности!
— Так я и есть материально ответственный. К слову, чем тут сидеть, шли бы вы разбираться — там автобус с тридцатью итальянками-туристками, а водитель делся куда-то. Никак с ними договориться не получается. И что делать с дамочками — непонятно. Они еще и голодные в придачу!
Очевидно, что между импозантным мэтром и вновь пришедшим сотрудником заповедника давняя и стойкая любовь.
— Я не могу покинуть собрание, так как без меня интересы заповедника будут нарушаться!
— Кроме вас тут еще пятеро ответственных лиц не ниже вас по должности, а по-итальянски только вы говорите. То есть заявляли вы, что говорите по-итальянски?
— Вы что, сомневаетесь в моей компетентности?
— Ни боже мой! Вот вам и карты в руки!
— Я не могу позволить в мое отсутствие прибирать власть к рукам всяким армеутам и разным спасателям кошечек с деревьев!
— То есть не идете?
— Пусть идет Игнатьев. Передайте ему, что я велел.
— Не получится. Игнатьев пропал без вести.
— Тогда Соколова!
— Хватит! Тридцать итальянок уже в относительной безопасности, так что нечего тут распространяться. Прекратите оба! Предлагаю выбрать зама по тылу — вот хранитель фондов заповедника Францев Павел Ильич. Знает заповедник как свои пять пальцев и не допустит нанесения ущерба фондам. Кто против? — Председатель обводит орлиным взором присутствующих.
Никто не против, даже уже достаточно засветившиеся либералы из музейных. Оттуда слышно что-то вроде:
— Самая по нему работа — по туалетам бегать! Венец карьеры!
Гул, однако, начинается, когда полковник Овчинников начинает зачитывать после обязанностей новоиспеченного хозяйственника его права. В обязанности входят обеспечение крепости материально-техническими средствами — продовольствие, вода, топливо, техника и так далее — и обеспечение функционирования жизнеобеспечивающих систем. А вот по поводу прав возникает возмущение, потому как права даются серьезные: ему переподчиняются все хозслужбы, включая принадлежащие арендаторам, соответственно сотрудники музея, включая гастарбайтеров, и много чего еще.
Не давая собранию увязнуть в обсуждении, тут же выбирается ответственный за оборону крепости. Им оказывается наш знакомец начарт — командир сигнальных орудий, которому подчиняются и стрелки внутренней службы безопасности музея.
Далее при минимальном перевесе голосов на Михайлова вешается комендантская служба. Ну а комендантом после долгих и тошных споров становится, естественно, полковник Овчинников.
Последнее сообщение от коменданта на собрании — требование всем умеющим обращаться с оружием сдать в течение двух часов сюда, в штаб крепости, свои военные билеты, военным пенсионерам — пенсионные удостоверения или список, заверенный от Артмузея.
— Это еще зачем? На учет ставить?
— На учет и так поставим. Возможно, удастся получить оружие и боеприпасы в Кронштадте. Сейчас приготовим приказ о мобилизации военнообязанных.
— Это ж будет филькина грамота, так не положено действовать.
— Давайте не будем спорить. Если под этот приказ нами будет получено оружие и боеприпасы и прочая поддержка от клешников, то я готов и на большие глупости.
После чего собрание объявляется закрытым. И лишних просят покинуть помещение, чтобы приступить к своим непосредственным задачам. Коротко и ясно.
Хранитель подходит к нам:
— Вы не можете поделиться продуктами? Это сейчас самое сложное в нашем положении. Сотрудники-то худо-бедно едой обеспечены пока, с собой принесли, да в Монетном своя столовая есть, а вот туристы и беженцы… Сейчас еще и школьные каникулы, детей много. Попробуем что-нибудь сварганить, чтоб готовить горячую пищу, но не из чего. И потом надо обеспечивать доставку, безоружных посылать бесполезно, а охранники… У них специфическая работа.
— Через час ответим, что можем вам передать, — разобраться с грузом нужно, у нас все свалено в кучу. Потом соответственно и решим, как быть. А полевой кухни у вас в хозяйстве нет?
— К сожалению. Полевая кухня многие проблемы бы решила. А часа на разбирательство у вас нет. Судя по сообщению наблюдателя с колокольни Петропавловского собора, мертвецы уже в поле зрения. И не один, а куда больше. Пока держатся поодаль, но полагаю, что скоро мы с ними столкнемся. Так что через полчаса я к вам подойду с людьми.
— Хорошо. А как насчет нас на довольствие поставить?
— Как я помню, разведка обычно сама себя питала.
— Когда это мы стали разведкой?
Овчинников поворачивается к нам:
— А вот только что. Вы, — смотрит на Николаича, — назначаетесь начразведслужбы, вы, — глядя на меня, — начмедслужбы. А начвора вы уже видели — майор, которому вы кишки вымотали за пару сотен патронов…
— За семь сотен, за семь…
Овчинников тяжко вздыхает… Горек хлеб отставника, командующего черт знает кем… Но он сдерживается, наверное, считает до десяти и мирно говорит:
— Ладно уж вам. В одной лодке сидим. А теперь, когда на нас две с половиной тысячи людей, — тем более. Ну удерете вы с командой. А дальше что? Выжить, безусловно, выживете. А через сорок лет как жить будете? Я не в плане совести, это десятое дело. Я про физический уровень.
— Знаете, товарищ комендант, зря вы меня агитируете. Меня вон докторица уже ночью просвещала, спрашивая, у какого племени лучше шансы выжить — у которого десять воинов и одна женщина или один воин и десять женщин… Только это все зря, я и сам не маленький, хорошо все понимаю. Но обеспечить в день минимум две с половиной тонны жратвы — это непросто. К тому же я понимаю, кормить детей — тут святое. А кормить дармоедов, вон как у вас за спиной сидит… С какой стати мне корячиться со своими людьми? — возражает Николаич.
— Да как вы смеете! Вы умеете одно, я другое! Вот и выполняйте свои обязанности! Вы обучались воевать, а я нет! Вы обязаны защищать нас! — подпрыгивает уязвленный мэтр.
— Я так думаю, комендант, надо вводить карточную систему. Иначе не разберемся и сдохнем тут бесславно.
— Да, пожалуй что… Павел Ильич, подготовьте списки всех: отдельно трудоспособных, отдельно владеющих оружием, отдельно имеющих боевой опыт. Доктор, разворачивайте медпункт, Павел Ильич место покажет.
— Не пойдет. Доктор нам в группе самим нужен. Тут он у вас будет сидеть да йодом царапины мазать, а нам он нужнее.
— Что сами-то скажете, эскулап, предпочтете носиться на выездах или вам тут больше нравится сидеть?
— Здесь, как я знаю, есть медпункт при Монетном дворе. Насчет моего сидения на одном месте — не мой уровень. Вполне хватит медсестры. Только ее усилить надо, среди этих двух тысяч точно есть медики, медсестры например. А на выезде может быть и серьезнее ситуация.
— А если что серьезное будет здесь? Чтоб по вашему уровню?
— А с серьезным здесь я сам не справлюсь. Одно дело рану забинтовать или кровотечение остановить на выезде. Инфаркт лечить в полевых условиях или операции на Комендантском плацу голыми руками делать… Надо налаживать связь с Кронштадтом. Если у них есть больница, надо договариваться, чтоб у себя они принимали наших.
— Резонно… Сегодня был разговор с комендантом Кронштадта. Ситуация у них тяжеленная. Но говорят, что справляются. Очень просили прислать докторшу. Мне это, честно говоря, не нравится — два врача лучше, чем один. Значит, организуете работу здесь и поедете к мореманам договариваться. Обещаете вернуться?
— Почему спрашиваете?
— Жизненный опыт. Если в Кронштадте справились с ситуацией, там жить будет легче. А найти себе оправдания, тем более что вы тут особо и не связаны ничем…
— А вы?
— У меня семья сейчас в городе. Велел им не выходить. Не выходят. И таких много.
— Ясно. Землю есть не буду, но вернуться обещаю.
— Тогда приступайте. Павел Ильич сейчас провернет аферу с топливом, обеспечим эмчеэсовцев и себя заодно — и на Кронштадт. Кстати, сейчас у нас в музее идет работа по подготовке колесной техники. Из экспонатов две БРДМ на ходу скоро будут. За сутки обещали управиться, да и мужики с Монетного двора взялись помогать, а там действительно мастера-феномены. Так что у разведки будет дельный транспорт. Учтите это.
— Учту. С детства мечтал на ваших машинках покататься.
— Вот и хорошо…
Из распахнувшихся дверей кто-то кричит:
— Тут доктора? Там женщине плохо!!!
Ну вот и началось…
Началось, однако, еще хуже — на выходе нас поджидал довольный собой Крыс Подвальный. По его словам, он хорошо поработал, в связи с чем не пора ли поднять ему звание? Все пожитки из машин уже перетащили в магазинчик, даже рассортировали, все пучком, только Няку девки забрали. Сейчас с нею там, в тюрьме, играются.
— Какую Няку?
— Да кошку из клетки! Ее так девки назвали.
Валентина белеет как полотно и неловко — мешком — садится на ступеньки лестницы. Что это она?
— Мурка… Она же укушена! Она инфицирована!
— Бежим!
Я и Михайлов галопом несемся к тюрьме. Николаич остается с обезножевшей Валентиной, куда-то лихорадочно звонит. По дороге Михайлов цепляет парный патруль из своих орлов, и те бегут с нами.
В тюрьме все как-то слишком нормально. Нет, конечно, кто-то из детей ревет в голос, кто-то переругивается по-женски, на высоких тонах, но все спокойно — и рев из категории «дай, а то не заткнусь!», и перебранка рутинная. Охранник, из михайловских же, взъерошен и потен, но без ужаса в глазах.
— Обстановка? — Это Михайлов.
— Кошмарная! Смените меня, а? Тут же одни бабы — и то им не так, и это не так… Я ж им не нанятый. Не поверишь, требуют, чтоб я им мебель двигал. А тут все привинчено и к полу приколочено! Я им: мужики закончат работу, пусть и двигают… Так дармоедом обозвали…
— Кошка где?
— А вон у девчонок. Они ее сейчас до смерти загладят.
Подбираемся к куче малышни. В центре действительно наша Мурка. Вполне благополучного вида. Обычно она так поет песни, когда нажрется до отвала.
— Уфф… — громко выдает Михайлов. И, переведя дух, продолжает: — Девочки, кисе надо своих деток проведать. Доктор, возьмите кису на руки.
Девчонки начинают канючить, но шеф охраны тверд как скала. И мы торжественно отбываем с Муркой на руках. Вообще-то тут что-то не так. Кису кусали, судя по рассказам Валентины, уже явно больше, чем сутки назад. И кисе хоть бы хны.
Киса довольна собой и жизнью, на вид совершенно здорова. Но царапины на морде есть.
Непонятно.
Увидев нас с котейкой, Валентина медленно розовеет. Приятно видеть, как ее синие губы возвращают прежнюю окраску, а то жуть что было.
— Совершенно не понимаю… Больше суток прошло. В тепле. Она должна была обратиться еще до погрузки в автобус…
— Вообще-то, Валентина Ивановна, вы так больше не надо… — Это Николаич.
— Конечно. Но как с кошкой следовало поступить?
— Предупредить моих, они бы и присмотрели. А то сами понимаете…
— Да, конечно. Но я боялась, что вы это воспримете как нелепую сентиментальность.
— После того как вы сутки живность потрошили? Бросьте. Ну да ладно, хорошо то, что хорошо кончается. Значит, не все укусы зомби смертельны?
— Или не для всех смертельны. Надо понаблюдать. Мурка пока пусть в клетке поживет.
— Не тяжело ей будет?
— Нет, наша главврач цветы любила. А Мурка в горшки гадила, есть у нее такая прихоть. Потому приказано было ее убрать вон из поликлиники. Но сторожа и санитарки ее любили — она ласковая и постоянно в полуподвале крыс давила. А там у нас раздевалки, комната сторожей и санитарские. Поэтому ее днем прятали в коробку, а ночью она гуляла. Последний год никто из сторожей ни одной крысы не видал.
— А главврач?
— Ну за Муркой убирали, так что все были довольны.

— Слушайте, там человеку плохо, а вы тут с кошкой рассусоливаете!
— Иду-иду!
С человеком все оказывается просто — закатила тетка истерику аккурат у туалета. Нормальную такую истерику, с воем, криком и валянием по земле, чего я давно не видал.
Но позы театральные, не обмочилась, колотится о землю осторожно. И чашка холодной воды в физиономию оказалась самым действенным лекарством. Я-то боялся, что диабетичка или сердечница. Бог миловал… Пока миловал.
Но две тысячи человек — весной, на холоде да в неудобстве обязательно выдадут…
Додумать не успеваю — у Иоанновских ворот какой-то крик и брань, причем нехорошая брань.
Вообще-то можно бы и не ходить… Но тут мало стволов, и мой может оказаться не лишним. Оказывается, брань из-за того, что в ворота прошло семейство, а в семействе двое мальчишек, и один из них перебинтован — кисть руки. Родитель говорит, что это он порезался, а охранники тычут пальцами в уже висящий лист с информацией (а молодец печатник!) и требуют отвести пацана в карантин, против чего выступают оба родителя. Пацаны ревут, отец матерится — охранники не уступают, а вокруг народу уже столпилось куча, глазеют. Надо вмешаться, но хорошо бы, чтоб охрана сама справилась. Нечего мне из себя изображать ангела небесного.
На помощь охранникам подоспевает тот самый милиционер с «кедром», козыряет на ходу и разрешает идти с сыном папе. Маму с другим сыном отправляет на сборный пункт — на все требования не разъединять семью жестко отвечает об установленных карантинных правилах, а пытающегося качать права папу предупреждает: либо семья будет соблюдать правила в крепости, либо совершенно свободно может валить на все четыре стороны. Папа стихает от такой перспективы.
Встречаемся с милиционером взглядом. Он довольно неприязненно спрашивает:
— Контролируете исполнение?
— Да. Должен признать, придраться не к чему. Грамотно работаете. Куда отводите на карантин?
— Идемте. И вы оба тоже. Маме с сыном идти по указателям — красные стрелки. В Артиллерийский цейхгауз, там пункт сбора. Получите горячий чай.
А это уже молодец Павел Ильич! Горячее питье — хоть и без чая, и без сахара, голый кипяток — и то очень помогает успокоить людей. А если с сахаром и заваркой — так совсем хорошо. Самое то.
Только вот не нравится мне толпа народу здесь. Не ровен час, какой зомбак проскочит. Ломанутся они все в ворота — будут лишние травмы. Говорю об этом милиционеру. Он соглашается:
— Разгоню, когда вернусь.
Добираемся до Зотова бастиона. Внутри в казематах кучи досок и всякого строительного добра. Тут же прохаживаются двое патрульных — Михайловские. Внутри по казематам два десятка женщин, мужчин, детей. Кто перебинтован, кто забрызган кровью. С открытыми ранами никого. У каждого карантинного веревкой к ноге привязано что-либо тяжелое, например доска. Устраиваем тут же новоприбывших. Один из патрульных присматривает за этим, вполголоса сообщает правила поведения на карантине.
Выходим на улицу. Удивляясь, спрашиваю:
— Когда это все раненые перебинтоваться успели?
— А они и не успели. Это уже мы тут их мотали. В основном-то у них ссадины, царапины, порезы. Укусы увидели у троих четко, они отдельно сидят — вон дверь. Ну тут все друг за другом смотрят, мы их предупредили. Так что спать будут вполуха, боятся. Да не беда, если сутки не поспят. Охрана стрелять будет, едва человек помер. Тут ребята надежные стоят.
— Молодцы, я боялся, что все будет куда хуже.
— Так не вчера родились. У меня вот к вам личная просьба.
— ?
— У меня в машинке всего три патрона осталось. Может, у ваших найдется пяток в долг? А то как голый.
— У Михайлова не спрашивали?
— Он говорит, что у его людей по обойме на пистолет. А у вас вроде есть чуток.
— Погодите здесь, я спрошу.
Николаич отслюнивает мне пяток красновато-коричневых тупоголовых патронов к ПМ. Вместе с нотацией, что мы и так тут всем все дарим, и получается так, что скоро проторгуемся до дырявых портков. Потом, правда, отдает еще три патрона. Это из трофеев, после боя у магазина. Как я понимаю, у Михайлова и впрямь патронов нет. Но и мента, который добровольно взвалил на себя службу у Иоанновских ворот, тоже безоружным оставлять нельзя. Правда, со слов Николаича я понял, что этот мент не отсюда, приблудный какой-то и у ворот пасется не только из чувства долга — ждет кого-то, похоже.
Отношу ему патроны. Радуется как маленький и тут же запихивает их в пустой магазин.
— Вот спасибо! А к слову, откуда в охотничьем магазине патроны к ПМ?
— Контролируете? — в свою очередь спрашиваю его.
— Не то время и не то место. Просто интересно.
— Трофейные. Ночью на оружейный магазин напали. А там к этому были готовы. Вот и достались «агран» и «борз».
— Тогда ясно. «Борз» — то я видал, а «агран» — это которым Старовойтову?
— Ага.
— Тогда понятно, что они в магазин ломанулись. Любая двустволка лучше, чем оба эти ублюдка, вместе взятые. А насчет патронов, если разживетесь, имейте меня в виду. И еще, скажите своему старшему, что, когда у вас будут колеса, я знаю, где можно оружие достать. Немного, с десяток ПП.
— Таких, как этот?
— Нет, гораздо хуже, но все-таки… Но все-таки куда лучше и «борза», и «аграна».
Когда иду обратно, мимо меня «ровер» с Володей за рулем и Павлом Ильичом рядом медленно протаскивает жуткого вида ржавую цистерну на полуспущенных колесах. Видок навороченного джипа с ржавой рухлядью на прицепе сюрреалистичен. Следом шагает один из эмчеэсовцев с двумя канистрами в руках.
Проверка и инструктаж охраны на остальных воротах проходят нормально. Удивляет, что охранники здесь адекватные — раньше при общении с представителями этой профессии сложилось впечатление, что, надев охранную форму, человек оставляет взамен мозги. А здесь толковые мужики, схватывают на лету. Народ не густо, но течет ручейком в крепость. Некоторые скандалят и ругаются, когда их просят предъявить к осмотру руки и задрать штанины до колена. Но таких немного. Плакаты, вывешенные на воротах, — хорошая поддержка. На самых обозленных хорошо действует довод: либо с правилами — в крепости, либо полная свобода — но под стенами снаружи.
В карантине еще раз проверяю перевязки. К счастью, тяжелых ран нет, остальное забинтовано достаточно грамотно. Оказывается, один парень из охраны был в армии санинструктором. Рассказываю про Сан Саныча, как он перед смертью связывал умирающих сотрудников и сотрудниц нашей поликлиники, и после смерти они хотя и обращались, но не представляли уже угрозы, будучи упакованы, как муха пауком.
Это выслушивается очень внимательно. Похоже, что мужики намотали себе на ус такой вариант действий. А из трех кусаных один очень плох, двое других получше, но сильно напоминают Сан Саныча, когда я с ним беседовал. Та же каша во рту, потные, одышка у всех. Тот, который доходит, уже лежит пластом, двое других надеются — по глазам видно — изо всей силы. Надо их подбодрить. Рассказываю им про кошку. Повеселели.
В основном карантине вроде полегче. После того как поговорил со всеми, устал — как мешки ворочал.
На втором этаже магазинчика уже как-то уютнее. Команде с барского плеча отдали помещение магазина — после эвакуации оттуда ценностей. Магазин двухэтажный и, по причине того что там были ценности, хорошо защищен от взлома.
На первом этаже зальчик с разложенным кучами имуществом, за зальчиком маленькая комнатушка — с электрической плиткой, электрочайником, столы и стулья — тут продавщицы обедали и переводили дух. Через лестничную площадку аккуратный, чистый туалет.

Наверху получилось жилое помещение — зал без мебели. И спать, и есть, и ружбайки чистить. Через амбразуры можно простреливать и площадь перед Петропавловским собором, и наружное пространство у ворот — как раз наши машины и автобус видны. Типа караулка получилась. Видимо, на это и расчет — в случае чего мы огнем легко поможем охране Никольских ворот.
У дверей — куча башмаков. Шляться по жилому помещению, где придется спать на полу, в грязных башмаках… Ну это ж не Чечня. Я замечал, что мужики, как свиньи, разводят грязь только тогда, когда без этого никак, а если можно без грязи обходятся без грязи. По своему опыту знаю — солдатская казарма в разы чище женского общежития: у дам обычно в местах общего (ничьего) пользования такой срач, что диву даться.
Все сидят по-турецки и с аппетитом едят. Похоже, что Дарья Ивановна успела приготовить ужин. Пахнет обалденно. И особенно меня удивляет, что еда в нескольких кастрюлях — разная. И сосиски, и отварной рис с томатным соусом, и мясо кусками тушеное. Причем с зеленью.
И все горячее.
Запивается все горячей водой с красным вином. Сладкий грог очень к месту.
Докладываю об инструктаже и о том, что мент грамотно и внятно действовал, а также о том, что у него есть сведения об оружии.
— К слову, Демидов, сходи мента позови сюда минут на пятнадцать — он либо у Зотова карантина, либо у Иоанновских ворот. Давай, ты поел, сгоняй быстро. Заодно и пузо утрамбуешь — еще поешь.
Крыс Подвальный неохотно, но отправляется.
Николаич просит минуту внимания:
— Сегодня в нашей кумпании прибавление. Рад тому, что пополнение уже достойно показало себя, хотя прошел всего один день. Но сейчас как на войне, один день многое показывает. Первым к нам пришел доктор. Он не посрамил полученное от нас оружие, и теперь я от лица службы награждаю нашего медика еще более рыжей Приблудой, чем та, которою он героически разил всех направо-налево. Андрей, туш!
То, что Николаич достает из-за спины, вызывает у меня не удивление — шок! Есть от чего.
Представьте себе, что кто-то из рыжей пластмассы, которая шла на магазины к АКМ, вылепил аляповатый пластиковый автомат Калашникова. Потом взял и сломал его посередине — между рожком и пистолетной рукояткой. Потом повертел в руках обломок и воткнул старомодный черный железный рожок снизу в тощенький приклад. И вот такую половинку с нелепо воткнутым в приклад рожком и какими-то обрывками железа на месте разлома мне и протянул ухмыляющийся Николаич:
— Прошу любить и жаловать — 7,62 мм опытный автомат Германа Коробова ТКБ-022ПМ (тысяча девятьсот шестьдесят пятый год). Легкий, компактный, удобный. По ряду причин на вооружение не принят. А нам очень даже сгодится. Я о таком только слыхал — и вот довелось в руки взять.
— Служу трудовому народу! Или как там нынче? Служу России! Спасибо, неожиданная вещь. И очень к месту. Чувствительно тронут!
— На первых порах сами лучше не разбирайте, нам тоже интересно. А бумаги у Андрея.
— Да уж. С меня этот контрразведчик начал такие расписки требовать, что сдохнуть легче. Остыл, только когда я ему заявил, что раз так, то он у меня расписку на каждый патрон будет писать.
— Так, теперь Саша. Грамотно проведенная засада, умело организованный отход в составе маневренной группы. Из пристрастий, судя по всему, малые артиллерийские системы. Или я ошибаюсь?
— Вообще-то мне нравится мощное, но легкое, — краснеет Саша.
— Под такое определение оружейного Гиви, пожалуй, подходит вот эта ТОЗ с магазином на пять патронов с диоптрийным прицелом… Прими и пользуй!
— Спасибо!
— Теперь благоприобретенные кумпаньонки. Сергей сегодня подобрал вам два комплекта одежды, более подходящей к нынешним временам, обувь и спальные мешки. Все самое лучшее, что у нас было в магазине.
— Спасибо! — Обе суровые дамы — что Дарья, что Валентина — раскраснелись и стали рыться в новой амуниции. — Какая досада, что зеркала нет. А, внизу было! — Дамы собрались идти, но тут их остановил Андрей, напомнивший, что без оружия и предварительной проверки местности сейчас никуда выдвигаться не стоит. Он сам сходил проверил, а потом запустил на склад обеих женщин.
Обратно он вернулся уже с Крысом Подвальным и милиционером.
Тот удивился, увидев такую обстановку, но поздоровался достаточно невозмутимо.
— И вам здравствуйте. Вы сегодня ели?
— Да, утром.
— Присоединиться хотите?
— Конечно.
— Тогда ботинки снимайте и садитесь.
Мент живо выполняет нехитрые манипуляции, получает ложку, миску и начинает наворачивать за обе щеки. Видно, что проголодался, да и устал — похоже, весь день бегал. И опять же, с чего это у него три патрона осталось?
Тем временем Ильяс гордо показывает свою новую снайперку — из тех же майорских запасов. Длинный ствол и не менее длинная газоотводная трубка над стволом. И в чем-то неуловимо напоминает СКС-переросток.
— Симоновская штука. Конкурировала с «драгуновкой», но оказалась хуже. Вот и глянем чем. Прицел только осталось проверить и пристрелять машинку…
Андрей вытягивает какие-то пожелтевшие листы, и вся эта братия начинает увлеченно обсуждать агрегат.
— Еще минутку внимания, — приостанавливает их Николаич. — Взятый в кумпанию на испытательный срок в ранге Крыса Подвального стажер Демидов Сергей за сегодняшний день выполнил порученные ему задания благополучно. Инцидент с Някой посчитаем за избыток усердия. По ходатайству Андрея кумпания присваивает Демидову Сергею следующее звание — Свина Домашнего.
— А почему Свина?
— А кто соус разлил? В лаптях грязных кто в комнату дважды вперся? Так что Свин. По сравнению с Крысом ощутимое повышение, и потому с положения стажер необмундированный, безпортошный Демидов Сергей получает набор амуниции и переходит в разряд стажеров обмундированных… Примите и распишитесь.
Свин Домашний, новоиспеченный, не успевает ответить — пыхает холодком, и в комнату заходят еще и двое эмчеэсовцев.
— Ух ты, елкин хвост, как мы удачно зашли. Хозяева, как насчет посошка на дорожку в виде бадейки супчика?
— Ну давайте разувайтесь, присаживайтесь.
— Лучше б не разуваясь. А то мы уже третий день из башмаков не вылазим. Пахнуть будет лихо.
— Ничего, и не такое нюхали, а порядок есть порядок. Нам тут спать сегодня на полу, так что от запаха — проветрим, а мыть — напряжно.
— Хозяин — барин.
У эмчеэсовцев при себе есть ложки-вилки. Стучать ложками они начинают дружно и часто. Очевидно, что парни тоже сторонники абсолютной «бергинизации».
Видимо, в кумпании не принято болтать за едой. Во всяком случае, ни менту, ни эмчеэсовцам никаких вопросов не задают. Пока они трескают за обе щеки, мне удается с помощью Андрея понять, как работает мой экспериментальный автомат. Хитра машина.
Отлично понимаю, что на вооружение такое принять не могли — у любого военного рука отсохнет скорее, чем он подпишет принять на вооружение этакую экстравагантную штуковину. Куда там всем этим авангардистам и креативщикам. Но отмечаю, что легкая машинка, лежит в руках уютно, очень прикладистая и компактная. По Андреевым бумагам получается, что ствол, как у АКМС, но при этом ТКБ короче на одиннадцать сантиметров. Жалко только, что рожок один всего. С другой стороны, тридцать патронов — это шесть обойм к винтовке Мосина, три обоймы к СКС. Так что грех жаловаться. Если не паниковать, и тридцати патронов хватит.
Эмчеэсовцы как-то сразу и одновременно заканчивают еду. Облизывают ложки, аккуратно прячут.
— Спасибо, хозяева, пора и честь знать. Мы сейчас в Кронштадт должны отвезти вашу докторшу. Договорились уже, нас ждать будут. Кто еще едет? Мне сказали, что с докторшей еще двое.
— Это мы — я да доктор, — говорит Николаич.
— Ну тогда пойдем, темнеть скоро будет.
— Да уже темнеет.
— Давайте, доктор, зовите Валентину Ивановну. Пора.
Спускаюсь вниз, стучусь. Открывают. Оказывается, Валентине Дарья собрала с собой мешок «приданого». Уже и всплакнуть успели. Валентина все же переоделась и выглядит в камуфляже забавно. Но по ее утверждению, легко, тепло и комфортно.
Все кучей провожают нас до Гауптвахты. Заходим втроем получить напутственные ЦУ от Овчинникова. Седовласый мэтр все еще сидит здесь, но выглядит нелепо, как новогодняя елка в мае. Зато какой-то парень в инвалидной коляске активно переговаривается по двум телефонам. Слушаю вполуха: по разговорам судя, парня посадили для установки связи с теми, кто тоже удержал территорию. Проскакивает фраза, что водоканал функционирует и потерь практически не понес… Безвкусная девчонка печатает довольно споро. Две тетки — в том числе та, полная, — считают что-то самозабвенно. Овчинников отрывается от разговора с какой-то женщиной восточной внешности, глядит на нас и вынимает прозрачный файлик, в который засунуто четыре десятка красных и зеленых военных билетов, еще какие-то удостоверения и сложенный вчетверо лист с синей печатью, пробившейся сквозь бумагу.
— Вот, подпишите расписку в том, что вам выдан список сотрудников ВИМАИиВС на получение оружия. Кроме указанных в списке военнообязанных даны: двадцать восемь военных билетов рядового состава и семнадцать — офицерских, а также удостоверения военных пенсионеров. Оружие, чувствую, нужно будет кровь из носу. Кусаного одного застрелили в Зотовом карантине — обратился. Второго такого же стреножили и заперли пока там. Как вы рассказывали, по той же схеме: пока не умер, повязали по рукам, ногам, зубам. Надо будет показать всем, чтоб не так шугались потом. А новых кусаных уже шестеро набралось, Да один из них буйный — орал и дрался… Так что оружие… И боеприпасы, конечно. Пусть устарелое, хоть какое. Иначе нам придется тут из мушкетов палить…
— А из тех, кто был в общем карантине?
— Там пока тихо. Но не спит никто, конечно. И сами, и соседи не дают. Хуже то, что уже приблудный мертвяк к Иоанновским воротам пришел. Правда, не самостоятельно — за раненым шел, по крови. Охранники аж дюжину патронов сожгли от испуга, пока свалили. С таким расходом боеприпасов недалеко уйдем. Ну давайте отправляйтесь. Удачи, и очень ждем обратно!
Берем бумажонки, удостоверения, выкатываемся.
Вышедший с нами парень с двустволкой отпирает ворота на пристань. Впереди до середины Невы ледяное поле, дальше чистая вода темно-серого цвета. Недалеко от пристани стоит невзрачная штуковина — очень похоже на «газель», вместо колес поставленную на резиновую подушку и со здоровенным винтом в кожухе на корме.
— Идти можно спокойно — тут лед крепкий. Но прощаться лучше здесь. Если все будет в порядке, завтра вернемся.
Жмем друг другу руки и расходимся — группа к судну на воздушной подушке «Хивус», остальные в крепость.
Внутри «Хивус» не блещет космическим дизайном. Спрашиваю: почему?
Все эмчеэсовцы дружно удивляются: так это и есть «газель». И мотор, и салон. Потому и похоже. Но при этом штука надежная и ломаться в ней нечему. Ну почти.
Получаем всем сестрам по серьгам — водителю его сослуживцы вручают пластиковую коробку с пятью венскими сосисками, присыпанными укропом, и кулек с сухариками (узнаю Дарьино производство).
— Это тебе от хозяйки разведроты, чтоб в дороге не заснул, — ржет тот, кто вручил кулек.
А нам вручают спасательные жилеты с кучей тесемок. Неприметно сидящий тут же майор уже в жилете. Между колен держит винтовку-самозарядку. Очень знакомые контуры, но какая-то странная.
Видит мой взгляд, поясняет:
— Знаете такую винтовку СВТ?
— Конечно, знаю.
— А это карабин, так сказать, сыночек СВТ.
Ну точно, сейчас узнал — коротышка СВТ. И прицел какой-то куцый поставлен — вроде как снайперский, но куда короче, чем у Ильяса. Да, диковинного оружия я за эти пару дней насмотрелся…
Пока водитель уписывает сосиски, разбираемся в тесемках, и я кое-как напяливаю жилет на себя. А потом снимаю, потому что неудобно.
— Как быстро кончается все прекрасное, — философски замечает водила, отставляя в сторону пустой контейнер с сиротливой веточкой укропа, и у нас за спиной взвывает винт.
Эта резиновая галоша идет на удивление ровно и быстро.
Глянув на Петропавловку, вижу, что промежуток между Алексеевским равелином и бастионом Трубецкого уже плотно забран ровным забором. Киваю Николаичу.
— Мастерски сделано, — соглашается он. — А въезд туда прикрыли просто загляденье — еще и ворота сообразили там поставить новые.
Галоша тем временем развивает приличную скорость и несется просто с песней.
— Мы не плаваем, — говорит водитель, — мы летаем! Но очень низенько, как крокодилы!
И начинает хрустеть сухарями.
— Командование сообщило, что мы пока поработаем с вашей крепостью. Остальной состав МЧС «Кроншпиц» с семьями перебазировался на базу в Красной Горке. На Васильевском зомби толпами уже ходят и в расположение полезли. Так что «Кроншпиц» пока на консервации.
— А как с топливом разобрались?
— Этот жох Пал Ильич девчонкам на бензозаправке, что у вас там рядом, отвез гарантийное письмо от заповедника. И закачал полную бочку бензина. Бочка — ужас на колесах, но не течет, что удивительно. Так что около шестисот литров. А потом еще такую же цистерну где-то с задворков привез, та еще страшнее с виду. Взял тонну солярки.
— Я так думаю, что девчонкам больше понравилось, что бензозаправку Михайлов взялся охранять с шестью своими орлами. Это на девушек больше повлияло, а то там уже беспредел творился. Их уже грабили сегодня. У Михайлова с какими-то бычарами, которые там взялись банковать, чуть до перестрелки не дошло. Но он еще в Артиллерийский звякнул, оттуда публика приперлась аж с двумя РПК. Бычары зассали и сдриснули… извините, доктор, вырвалось… То, что РПК нерабочие, издалека-то не видно.
— Интересно, завтра поток машин не уменьшится?
— Если с такой интенсивностью бежать будут, через пару дней тут и машин не останется.
— Оно и к лучшему. С пробками никуда не доедешь. И все ж нервные да борзые.
— А в Москве на выездах оружие стали раздавать — СКС и АК. И по сто двадцать патронов.
— Да, я от АК не отказался б.
— Лучше что полегче. Вон такую балалайку, как у доктора. Еще и струны натянуть можно. Пострелял — песни попел.
— Кстати, Николаич, насчет пострелял. Дали б вы патронов, что ли.
— А, ну да, конечно.
Николаич достает пачку патронов. Кто-то ловкий упаковал в бумажонку с рекламой своей фирмы две стандартные пачки патронов. Типа уже не боевые, а охотничьи… Протягивает мне. Снаряжаю магазин, еще десяток темно-медных прячу в карман.

Галоша все так же ровно и стремительно несется по поверхности воды. Километров пятьдесят в час, пожалуй. Надо бы внимательно смотреть по сторонам, запоминать, прикидывать… Но это очень тяжело. Видно, что в городе много света — и фонари, и окна, и подсветка некоторых зданий, фары машин и красные стопы. Но кое-где горит и огонь — дымных хвостов в небе добавилось. И это очень непривычно. Город вроде с виду жив, а мы знаем, что он уже умер. Или умрет скоро. И мы не можем ничего сделать… Но пока где-то работает автоматика, где-то еще работают на постах живые люди — и внешне, с воды, все отлично.
Разговоры стихают. Водитель хрустит сухариками, свистит винт сзади, урчит мотор и шлепает вода под днищем…
От поездки остается странное впечатление — вроде как на маршрутке прокатились, но очень стремительно, без лихих виражей и резких торможений. Остается по праву руку Кроншлот. Впереди торчит Чумной форт. Видны корабли в гавани. Но «Хивус» идет не туда, куда обычно прибывали суда с экскурсиями, а куда-то вбок. Отмечаю про себя, что по льду он прет не хуже, чем по воде. Правда, сейчас нет волн.
Места совершенно нежилые. Какие-то ангары, склады, заборы. Непарадная часть Кронштадта. Не был тут ни разу. Да и не пустили бы, наверное. Вон тут как все перегорожено.
Агрегат встает окончательно. Включается свет в салоне.
— Должны тут встречать, договаривались, — поворачивается к нам водитель.
— Может, выйти посмотреть? — спрашивает Николаич.
— Не стоит. Местность незнакомая, — останавливает его эмчеэсовец, что постарше.
— Ну кому как.
— А мертвяков по уму тут быть не должно.
— Это почему?
— Да тут и людей-то один на километр. Холодно. Вода рядом.
— Протабанишь — и одного за глаза хватит.
— Это да, что да, то да.
— Мужики, а ведь в Галерной гавани у вас тоже хрен подберешься. Чего «Кроншпиц»-то эвакуировали?
— Дык говорили же, безоружному и одного мертвяка хватит. Мы же спасатели. Вроде как и в погонах, а оружия нетути. Почему мяса в супе нету? Не положено. Вот и у нас так же. А мертвяки пошли — там же Ленэкспо. Сейчас, как на грех, выставка была, народу приперлось…
— А пользоваться-то умеете?
— Обижаешь. Но вот жена с дитем, когда из дома к нам подалась, набрала всяких тряпочек нужных, а мой «бок» так в сейфе и остался. И мне туда никак, на Полюстровский. Хорошо, хоть жена с дочей живыми добрались.
— Так, говорите, у нас на связи пока будете? — уточняет майор с карабином.
— Ну начальство так распорядилось, пока у вас свой флот не образуется. Пока-то у вас в крепости, кроме надувных резиновых, никакого водного транспорта нет.
— Как же нет? Есть в Ботном доме ботик Петра Первого. И весла и мачта.
— А к слову, он в крепости настоящий или в Военно-морском музее?
— В Военморе настоящий, у нас — реплика. Зато руками потрогать можно.
— А что, вам действительно кошечек с деревьев снимать приходится? — невинно спрашивает майор с СВТ.
— Вот сказал бы я….
— А вы как Лев Толстой — улыбаясь, — говорит Валентина. — Он, когда в Севастополе батареей командовал, пенял солдатам за ругань матную и говорил, что ругань таковая бессмысленна и речь портит. И предлагал подчиненным вставлять такие же бессмысленные слова взамен — вроде «Едондер пуп!» или «Эх ты, елфиндер!». Так в севастопольском гарнизоне до революции ходили легенды о том, каким страшным матерщинником был великий русский писатель: дескать, еще молоденьким поручиком был, а как загнет — так и не повторишь!
Все посмеиваются, хотя я точно знаю такой факт в биографии Льва Николаевича…
— Такой едондер пуп получается, что да — освинела публика до безграничности. Вызывали последнее время и на кошечек. Мы уже думали американский вариант отработать — Игорек, когда в США был, закорешился с пожарными. А пожарных задолбала бабка одна: ее котяра любил на дереве сидеть, и старая ведьма все пожарных вызывала. Они к ней каждый день ездили. Ну как это в Америке — приезжает куча пожарных с сиреной, красиво разворачивают лестницу и кота торжественно снимают под аплодисменты… А в последний раз котяра после снятия с дерева сдуру уселся сзади машины. У колеса. А машине, чтоб раз вернуться, пришлось задом подавать. Жирный был кот, ленивый. Американцы божились, что это случайно вышло, и они страшно переживают, но наш сотрудник им не поверил.
Еще посмеялись. Один из эмчеэсовцев начинает связываться по рации, после коротких переговоров поворачивается:
— Сейчас машина будет. Задачи какие?
— Задач много. Первое — договориться о взаимодействии. Телефоны вот-вот отрубятся, так что со связью надо решать быстро и внятно. Вы в любой момент получите приказ — и фьють, поминай, как звали. А нам деваться некуда. Связь будет майор пробивать — он спец. Дальше. Пара посудин кроме вашей тоже нужны. До ледохода две недели, так что многое можно успеть. Это я обеспечу. Потом с оружием разобраться. Ну и доктора, Валентину Ивановну, видно, придется оставить. Тем более роддом меньше других отделений пострадал, ей рожать скоро. Да и условия для лабораторной работы тут лучше, а отрядный медик договорится, чтоб наших пациентов тут принимали.
— В плане оружия начальство наше тоже ходатайствовало.
— И как?
— Кверху каком! Дескать, МЧС не относится к структуре ВМФ и потому командование гарнизона без приказа сверху оружием обеспечивать не имеет права. А штаб морской в Адмиралтействе заперт, и что у них там — неведомо. Связаться не удалось.
— Мы когда мимо проезжали, там пальба была в полный рост.
— Вот-вот.
На берег выкатывает автомобиль. Судя по очертаниям УАЗ. Мигает фарами.
Водила поворачивается к нам. Видно, что мужику тяжело просить, но он через себя перешагивает:
— Не то чтоб я трусил, но, может, найдется у вас хоть какой-нибудь ствол? Я-то ладно, но как бы кто умный на машинку нашу не позарился. По такому времени она дороже джипа получается!
Майор делает отсутствующий вид и вылезает. Николаич задумывается на минуту, потом подмигивает мне и тоже вылезает. Вообще-то пакистанское железо мне сейчас не очень-то понадобится. Делаю широкий жест, выковыриваю из кармана трофейный пакистанский Токарева и протягиваю водителю рукоятью вперед:
— Два патрона отстреляны, осталось шесть. Держи.
— Боевой?!
Выщелкиваю магазин, передергиваю затвор. Вылетевший патрон ловко цапает на лету старший эмчеэсовец.
— Других не держим! Если найду что получше, о вашей просьбе вспомню! Поаккуратнее с ним!
Все-таки мужчины как дети. Трое здоровенных и тертых жизнью мужиков обрадовались железячке, как ребенок соске… Впрочем, я, когда ее получил, тоже обрадовался. Ну теперь им есть чем заняться. Они еще обещали помочь при погрузке, но это потому, что, как считает Николаич, они могут через нас разжиться оружием, а оно им очень нужно. Потому пока помогать будут четко.
А я забираю с собой сумку с красным крестом, которая у них была в салоне. А то поехал как на прогулку. И автомат пустой, и без сумки. Медик на экскурсии… Жопа с ушами!
Вылезаем из машины с Валентиной. Поддерживая ее, иду к УАЗу. Примечаю, что Николаич прикрывает с бережка наше продвижение. Пока идем, она тихо говорит мне:
— Я настояла, чтоб вы поехали, дескать, сопровождать меня — вдруг по дороге рожать начну. Но договариваться вам особо ни с кем не понадобится. Тут моих одногруппниц пятеро работает, и все живы, к счастью, и кое-какое влияние имеют на командование. Так что интересы крепости я поддержу. Да и рожать мне еще через месяц.
— А зачем я тогда нужен?
— Мне так спокойнее. И вам стоит знакомствами здесь обзавестись. Это ваш авторитет поднимет. Если на вас навалят задачи по медобеспечению в том виде, как этот бравый полковник полагает, станете сельским фельдшером при крепости. Подай-принеси. А в благодарность яичко вкрутую. Но там фельдшеров и медсестер без вас хватит. Вам надо организовывать работу, а не только прыщи зеленкой мазать. И не дайте военным себе на шею залезть. В войсках-то привыкли, что там в основном здоровый контингент, и потому у невоевавших военных авторитет медиков низкий. Так, прислуга, седьмая вода на киселе… Воевавшие считают по-другому.
— Ясно. Спасибо!
— Долг платежом красен.

Грузимся в УАЗ — за рулем капитан-лейтенант, сзади еще один сидит, на приставном стульчике. Оба с АКМС, судя по стволу — 7,62. Сейчас в штаб. По ряду причин работа идет неровно, но командир гарнизона хочет лично поговорить с медиком, который в мертвой поликлинике работал со смертельно опасным материалом. Завтра будет интервью с журналистами для местного радио, а если получится наладить телевещание, то и съемка сюжета для телевидения.
— Больно шума много, — недовольно говорит Валентина.
— Это нужно. Люди в ужасе, растеряны. Надо их подбодрить, дать ориентиры. Показать возможность победы. Это сейчас необходимо.
— Я не хочу, чтоб из меня делали мифологическую героиню типа двадцати восьми панфиловцев.
— Ну вы нам льстите. Тут Ортенберги не работают, да и масштабы другие — наврем, так всем станет известно быстро — городок маленький. Придется по старинке — что есть, то и писать. Это в общей теме пойдет про нашу медицину — судя по всему, наша больница пока единственная не вымерла и работоспособна. Потери страшные, до трети состава, но удержались. И теперь умные уже, повторно такого не допустим.
— Тем более что делала все, что могла в тот момент.
— Это и наши медики признают. Вам единственной в голову пришло зомби изучать. Теперь результатами и мы пользуемся. И очень вовремя, потому что мы тут и так напортачили вначале.
Подъезжаем к зданию, выгружаемся. У подъезда пара часовых — офицер с матросом. Оба с АКМС. Мода у них, что ли, такая?
Валентина идет медленно, подстраиваемся под ее темп. По привычке осматриваем лестницу. Наверху в коридоре опять же вооруженные офицеры. У меня складывается впечатление, что тут у всех АКМС. И кобуры тяжелые, не пустые. Схема крепления идиотская — висят на кожаных лямках, на середине бедра.
В кабинете пятеро офицеров — двое каперанги. Кто из них комендант — непонятно, но тот, что слева, делает шаг навстречу и спрашивает:
— Из Петропавловки?
— Да, оттуда.
— Добро пожаловать! Я комендант Кронштадта капитан первого ранга Змиев Георгий Георгиевич!
Далее по старой военно-морской традиции чопорно представляет каждого из своих сотрудников.
Краем глаза замечаю некоторое удивление на физиономии Николаича. Но когда дело доходит до нас, он не хуже каперанга отрекомендовывается и представляет каждого из нас. Жмем друг другу руки.
— Чаю?
— С удовольствием!
— Сейчас распорядятся. Теперь докладывайте о ситуации с оживающими мертвецами. И потом мы вас отправим на отдых. В тридцать шестой сейчас безопасно, и вас там уже ждут. Завтра решим вопрос об организации лаборатории. Мы уже с нашими медиками обсудили вашу разработку, и похоже, что вопросов еще больше стало. Теперь мы хотим услышать все из первых уст. И можете поподробнее. На это времени не жалко.
Валентина достаточно четко докладывает. Потом моряки задают кучу вопросов. Похоже, что некролаборатории будет с чем работать — темы получаются серьезные. В первую очередь моряков беспокоит способность мертвяков изменяться, нажравшись «своего» мяса. Пожалуй, это действительно куда как серьезно.
Приносят чай. Я ожидал стаканы в подстаканниках, а тут банальные кружки в белый горошек на красном фоне. Но заварен круто и так же круто послащен.
Валентина прощается с нами, ее увозит тот же каплей. Утром мы с нею увидимся, если все будет в порядке. Я должен «договориться» с коллегами.
Николаич и майор рапортуют о том, насколько все хреново, в том числе и в Петропавловке. Оружия нет, людей грамотных нет, еды нет, и готовить негде, а беженцев уже под три тысячи.
Змиев морщится:
— Вы считаете, что у нас тут все замечательно? Из сорока пяти тысяч человек за день осталось тридцать четыре тысячи. И это еще оптимистичный подсчет. Мертвецов отстреляли за день не более трех тысяч. Удалось очистить территорию 36-й больницы, пару городских районов, да сейчас еще сообщили, что за кольцевой в общем более-менее стабильная ситуация. На военных территориях — нормально. А в городе куда как плохо. Сейчас надо думать о том, чем эти тридцать четыре тысячи прокормить да чем мертвецов угомонить, а потом куда и как убрать трупы. Так что не плачьтесь. Всем сейчас худо. А мест с сохранившимися живыми людьми авиаразведка насчитала не менее десятка. И всем помогать надо.
— Так это ваша авиетка сегодня летала?
— Да, «дельфин» из авиаклуба.
От те раз, я и не знал, что тут, ко всему прочему, и свой аэродром с авиацией есть!
Действительно, база ВМФ.
— Получить данные авиаразведки можно?
— Получите, вам приготовят подборку документов. Среди ваших трех тысяч беженцев должны быть и военнообязанные. Мобилизуйте.
— Мы привезли документы: заверенный список военнослужащих Артиллерийского музея и еще военные билеты сотрудников Монетного двора и заповедника. Наш комендант говорил, что вы обещали помочь оружием.
— Это к начартвооружения. Учтите, иду на нарушение целого ряда положений. И не рассчитывайте, что дам самое лучшее. И строго по списку. Не больше.
— Поможете продуктами? И было бы неплохо…
— Не рассчитывайте на многое. Людей не дам — город чистить надо, а у меня за сутки девяносто восемь военнослужащих дезертировало. Часть из них — с оружием. Потому гарнизон вам пополнить не могу, самому мало. И люди опять же сейчас жидконогие. За те же сутки одиннадцать самоубийств. Срочники в основном, но и офицеров двое. До утра прикинем, что сможем выделить. Проще бы подогнать к вам какую-нибудь пассажирскую посудину с кухней на триста порций. Но такие под мостами не пройдут. А мелкую… Подумать надо, что больше подойдет.
— По средствам связи вы обещали помочь, — напоминает неприметный майор.
— А что бы вам артмузей не раскулачить? Он рядом.
— Там добро еще в порядок приводить надо.
— Так и у нас такие же музейные экспонаты получите. Давайте, хватит мне ваших претензий. По транспорту подойдете через два часа. Там думать буду, что сделать. Но учтите, за всю помощь вам придется отрабатывать.
Комендант размашисто подписывает две бумаги — для начсвязи и начартвора.
Николаич с майором договариваются встретиться тут же через два часа, и мы расходимся. Майор вместе с начсвязи исчезает на первом этаже.
Накорябав на коленке «Выдать в соотв. кол. по списку из снятого с воор.», начвор говорит:
— Скажете каплею, в 18/с склад. Там старая стрелковка.
Выходим и сталкиваемся с каплеем. Говорим про место назначения. Чешет в затылке.
— Ну ладно, поехали…
Склад оказывается заперт. Приходится долго мотаться по этим пакгаузам, чтобы найти чертового мичмана — завскладом. Дома его быть не может, там была самая задница, и мичман был на складе, это точно. Теперь где-то шхерится. Холодно, сыро, темно, а я вспоминаю, что не взял зубную щетку. Очень уместно.
Каплей уже ученый — вовсю пользует фары УАЗа, в темные переулки сначала светит фонарем, идет сторожко и АКМС держит грамотно. Наконец удается засечь логово мичмана — свет у него горит в одной из каптерок.
Каплей долбает кулаком до тех пор, пока мичман не вылезает. Пьян он жестоко. Видно, что жизнь его раньше баловала, а потом взяла и чем-то прищемила. Причем сильно. Этакая роскошная в прошлом яхта, ржавеющая на приколе…
Капитан-лейтенант жестко ставит задачу, отвозит нас к нужному складу — и, пообещав приехать за нами через полтора часа, исчезает. Внутри склада грустно и уныло. Вроде и пыли на ящиках немного, а вид — как в пирамиде Хеопса. Вековое запустение.
Николаич выдает бумагу, раскладывает список и удостоверения. Мичман сонно читает все это, медленно сверяет военные билеты рабочих Монетного двора со списком работников Артиллерийского музея. Разумеется, ничего у него не сходится, отчего он физически страдает. Николаич старательно объясняет ситуацию, растолковывая как маленькому дитю — что оружие и боеприпасы надо выдать и по списку, и по билетам, и даже по удостоверениям. И желательно побольше и поновее.
Начинается второй сеанс чтения документов. Николаич не выдерживает и буквально наседает на складского деятеля.
Глядя на Николаича грустными, задумчивыми глазами, мичман скорбно заявляет:
— Все, что могу вам выдать, это сто восемнадцать винтовок системы «Арисака» тип тридцать. И к ним патронов аж цельных пятьсот шесть, правда они слегка отсыреть могли, там крыша текла.
Николаич буреет лицом:
— Доктор! Ущипни меня! Это сон! Этого просто не может быть!!!
Боюсь, что либо Николаича поразит инсульт, либо он пристрелит сейчас мичмана.
А может, даже не пристрелит, а искусает. Загрызет. И съест!
— Доктор? — оживает мичман. — Это кликуха или и впрямь доктор?
— Ну да, я врач.
— Откуда? Военврач?
— Сейчас из Петропавловки. Нет, штатский.
— А ну так, у вас в требовании написано, что из Петропавловки…
На улице слышно, что подъехал УАЗ. Это что, мичман полтора часа нас мурыжил? А ведь похоже… Вот сволочь!
Каплей начинает наседать на мичмана, на что тот отвечает, и довольно резонно, что большей дыры, чем его должность, сейчас в Кронштадте нет. Видимо, это так, каплей стихает. Но вот мичман явно ожил:
— Давайте, товарищи офицеры, сделаем так. Вы езжайте, а мы с доктором потолкуем. Доктор разбирается в оружии?
— Ну в общем да, — отвечает Николаич, схвативший какие-то нюансы в ситуации.
— Тогда так и решим. А доктора в штаб я и сам привезу.
— Ну ладно…
Я вижу, что Николаичу очень хочется набить мичману морду, но он нечеловеческим усилием сдерживается. Все-таки он человек дела.
Вторая часть марлезонского балета после отбытия УАЗа начинается довольно необычно. Мичман с каждой минутой оживляется все больше.
— Может, по граммуле — за знакомство?
— Нет, не стоит. Чую, что сегодня мне лучше быть тверезым. Я так понимаю, есть для меня работенка? Если дело так обстоит, то я на работе не пью. Лечить — только трезвым.
Мичман начинает мяться.
Мнется он долго, наконец решается. Рассказывает он полную чушь. Но видно, что честно — как на исповеди. Два года назад он слегка расслабился и надрался в подозрительной мужской компании. А через пару недель после этого почувствовал себя плохо — разболелась задница. Ну вот в самой дырочке. Не желая давать повод сплетням, мичман смотался в Петербург и в частной навороченной клинике показался на условиях полной анонимности. Принимали его великолепно, со всем решпектом, взяли все анализы, попросили заехать через пару дней. И на втором приеме порадовали, что это у него в анусе проявления сифилиса. Мичман со стыда чуть не помер. Он был завзятым бабником, а тут такое. И вот его два года от сифилиса лечат, а только хуже. Штамм, говорят, устойчивый к антибиотикам.
То, что это бред чистой воды, мне понятно сразу. Сифилис не лечат два года, тем более свежий. Шанкр не дает резкого неудобства. Если даже и дает — болевые симптомы для сифилиса нехарактерны. Штаммов бледной трепонемы, устойчивых ко всем антибиотикам, науке пока неизвестно. Зато частные клиники с врачами, которые купили диплом и умеют драть деньги, — это я видел.
— Ну давайте раздевайтесь.
— Совсем?
— Совсем. И свет поярче.
Осмотр пухлого мичмана никаких признаков сифилиса не дает. А вот когда складской работник встает на стол в позу «коровушки», взгляд тут же отмечает роскошный, запущенный геморрой с отличными геморроидальными узлами. Студенческий случай. Диагноз от двери. Так говорят о столь наглядной хрестоматийной картине. Даже жаль беднягу — как же он гадит-то? Это ж боль неописуемая.
— Постойте так пока, я сейчас снега с улицы возьму и приложу к больному месту. Потерпите.
В сумке находится несколько пар резиновых перчаток. Натягиваю пару, с автоматом высовываюсь из двери, осматриваю совершенно безлюдный проулок — и, не отвлекаясь, цапаю сбоку от двери снежка.
Мичман дергается, но вот при контакте с холодом шишки начинают заметно уменьшаться. Конечно, тут одним снежком не вылечишь, геморрой запущен изрядно, но вполне по силам нормальному терапевту.
— Как, легче?
— Да… легче…
— Одевайтесь. Сифилиса у вас не вижу. Можно, конечно, провериться на реакцию Вассермана, но уверен, что она будет отрицательной.
— А что же у меня тогда?
— Геморрой. Запущенный, но вполне курабельный.
— Как? — У мичмана делается лицо такого же цвета, как до этого у Николаича, — как бурак.
— Ну вот так. Банальный геморрой. Сидячий образ жизни, запоры и алкоголь.
Мичман загибает почище классика русской литературы Льва Толстого и говорит так, почти не повторяясь, минут пять.
— Если вы облегчили себе душу, то могу порекомендовать новоприбывшую докторшу — если будете выполнять ее рекомендации, вылечитесь за месяц. Может, и раньше. А болтать она не расположена, я ее давно знаю.
Мичман растерянно одевается. Судя по всему, картина мироздания в его голове несколько искажена, потому что первым делом он надевает фуражку на голову, а потом мучается с майкой, не сообразив снять фуражку. Когда он возвращается в реальность, то первый же вопрос его отдает детской наивностью:
— Но как же это так? Как они могли так со мной?
— Вы же нам морочили голову полтора часа?
— Так ведь они же врачи!!!
— Разные врачи бывают. Вот есть, например, врачи, которым надо привезти оружие. И боеприпасы. Я вот, например, такой.
— Это как раз поправимо. Что вам нужно?
— По списку и по билетам — сто восемьдесят восемь единиц стрелкового оружия.
— Сколько у вас там офицеров получается?
— Сто девять.
— Хорошо. Пошли, подбирать будем по порядку. А это точно геморрой?
— Девяносто девять процентов гарантии.
— Ага. Ну вот что можно прикинуть для офицеров — двадцать четыре штуки тульского « Коровина».  И к ним две тысячи двадцать патронов, остальные восемьдесят четыре штуки — тульского « Токарева».  С патронами к ним чуть позже. И для лечащего врача… — Тут мичман лезет куда-то в глубь своего склада и возвращается через несколько минут, погромыхав там: — Вот.
У него в руках практически новехонькая деревянная кобура. Тяжелая. Аккуратно открывает крышку, и оттуда, маслянисто посверкивая, выскальзывает тот самый К-96, товарищ маузер. Ну ясен день, самый что ни на есть кронштадтский сувенир. Лихо!
— За пистолеты спасибо, конечно, но вообще-то нам лучше что-нибудь подлинноствольнее и помощнее.
— Маузер хорош?
— За маузер отдельное спасибо. Я о таком всю жизнь мечтал, а тут как с куста! Но вопрос о длинностволе остается.
— Мы ж про офицеров говорим? В распоряжении: выдать соответственно числу. Так для офицеров пистолет положен как дополнительное оружие. Так что никто ничего против не скажет. А кроме пистолетов ППС-43. Сгодится? Могу выдать сто двенадцать штук.
— Сгодится, конечно. А вот как насчет калашей?
— У меня всего десяток, еще АК-47. И они хоть в хорошем состоянии, но трепаные. И рожков к ним всего по два. И патронов этих у меня вообще нет. Так что выдать-то могу, но патроны добывать отдельно придется. Вот для рядовых у меня одни винтовки и карабины. Хотя есть пара фузей… Так. Пошли-ка вместе — помочь надо.
Следующие полчаса мы кантуем разношерстные тяжеленные ящики. Немудрено тут геморрой получить. Наконец старомодный ящик. И ей-богу, с готическим шрифтом. Мичман возится с защелками.
— Так. Вот фузеи.
В ящике лежат два пулемета. Очень характерного вида — мы такие часто находили у немцев. Французский станковый «гочкис» — 8 мм, образца 1914 года. Своеобразный ствол со словно надетыми на него кольцами охлаждения радиатора, нелепая и милая в своей старомодности пистолетная латунная рукоятка.
— Ого! А рамки для него есть?
— Полно. Ну-ка дернем вот этот ящичек.
Глаза на лоб лезут — в ящике навалом пара сотен широких и длинных железных пластинок с вырубленными штампом выступами. Эти выступы полусогнуты, и если засунуть между ними патрон, то они словно обхватят его вытянутыми полукруглыми лапками. И всего влезает в эту рамку двадцать восемь лебелевских пузатеньких патронов с никелевой серебристой пулей. Эти пулеметы — трофей после разгрома Франции — немцы потащили в Россию, потому как МГ-34 оказался слишком нежным для наших морозов и грязи. В первую же зиму немцы отметили, что универсал переходит от холода на одиночную стрельбу с перезарядкой пулеметчиком после каждого выстрела. Вот и потащили сюда чешские и французские машинки. Те работали как часы. Спасибо, к слову, и чехам, и французам за это…
— А патроны?
— Тысяч двадцать наберется. Станков нет, запасных стволов нет, ЗИПа нет.
— Ну станки-то ладно. Что-нибудь придумаем. А вот эскаэсы есть?
— Не у меня. У меня рухлядь. Вот могу лебелевские карабины предложить — пятьдесят одна штука. Тогда все лебелевские патроны спихну с глаз долой. Это еще тысяч десять наберется и для рядовых вполне сгодится. С этим, думаю, первое время продержаться можно. Потом до нормальных складов дело дойдет. Не эту тряхомудию уже пользовать будем. Если повезет, конечно.
— Это да.
А приятно посмотреть на ожившего и воодушевленного пациента! Ишь, зашустрил мичман! Прямо воскрес!
— Так, осталось у нас тринадцать человек безоружных.
— Могу дать ящик ППШ-41. Это четыре штуки. С дисками напряг, так что по одному диску выйдет.
— А рожки от ППС не подойдут?
— Нет, они разные и друг к другу не подходят.
— А не найдется ли в хозяйстве пулеметов? Ручных?
— Есть «Зброевки». Но к ним ни боеприпасов, ни рожков. «Дрейзе» есть. Может, возьмете наганами? Я и кобуры дам.
— А может, там РПД какой? Или ДП?
— А лекарство от жадности в этой сумке есть?
— Нету. У нас там три тысячи человек. По уму-то половину бы вооружить. А получаются слезы кошачьи. Командиры тут танцы вытанцовывают да задницы бумажками прикрывают.
— Так бумажка — это свято. Я и сейчас вот начну выписывать. Пока думай насчет наганов.
Звоню Николаичу. От перечисленного он немного дуреет — не рассчитывал на такую роскошь. Готов и на наганы согласиться, но просит покочевряжиться — вдруг чего еще полезного добудем.
Показывая всем видом, в каком я восторге от маузера, размягчаю, насколько возможно только это сделать, мохнатое сердце мичмана. Подумав и махнув рукой, притаскивает — ну хоть стой, хоть падай — две винтовки СВТ-40. И штыки к ним. Оказывается, что это было оружием часовых у знамени. Аж годов до 1960-х. Потому винтовочки ухоженные, и, главное, в стволах муха не сидела. Но патронов и к ним нет. Тоже надо начвора трясти.
И под занавес, как бы ошибившись в счете, притаскивает не семь, а восемь наганов — и к ним кирзовые кобуры, почему-то белого цвета.
— Так, теперь я буду писать расходную ведомость. А ты, доктор, сколько патронов притащишь, столько и заберете. Вот тут, значится, они лежат — 7,62 на соответственно двадцать пять.
Тэтээшки маузеровские.
Пока мичманюга не спеша корябает накладные, успеваю притартать и сложить в кучу тысяч сорок патронов.
Оторвавшись от бумажонки, мичман замечает: еще пару цинков можно прибрать. Прибираю.
Начинаю понимать, какую гору оружия мы получили! Штабель ящиков и ящичков становится все больше и больше. Черта лысого мы все это сумеем вывезти на УАЗе. Да и «хивус» столько не упрет. У него вроде тонна грузоподъемности. А еще понимаю, что вместе с оружием и мы получили геморрой. Правда куда как более приятный, в отличие от мичмана, но делиться-то придется. И что кому раздавать? Вот той же троице эмчеэсовцев какое оружие выдать? А михайловским? Да не говоря уж о самих себе, любимых! Страшная жаба уже начала тяжко давить меня. У Николаича все впереди.
— А вот скажи, доктор, это правда, что мужики говорили про геморрой? Ветеринар посоветовал одному: весенний конский навоз набрать на дно ведра, засыпать углями, чтоб загорелось, и посидеть пуканом на нем с часок. Чудо как помогло. Другой хмырь тоже страдал шоферской болезнью. Ну народное средство, когда выпал «хвост», хозяйственное мыло пользовал. И тоже помогло.
— Незнаком с таким лечением. Чтоб геморрой коптить? Первый раз слышу. Я-то сдуру считаю по старинке, что геморрой лечат регулировкой стула, подвижным образом жизни, свечами и прохладными подмываниями…
— А если по-человечески то же самое?
— По-человечески: алкоголь пока не пить, острое не есть. Овощи, фрукты — чтоб была клетчатка. В сортир — каждый день, и лучше в одно и то же время. В день пешком проходить не меньше пяти километров. В аптеке взять противогеморроидальные свечки — хоть анузол, хоть неоанузол — что есть. И пихать по свечке себе в задницу раза два-три вдень. Долго не сидеть, каждый час вставать и минут пяток походить, размяться. Задницу мыть прохладной водой. От этого узлы сокращаются. Ну и руки потом тоже мыть. И к новой докторше обратиться. Я ее завтра предупрежу.
— Как же без алкоголя-то?
— Вправишь шишки обратно, перестанут выбухать и болеть — опять будет можно.
— Вот это правильно. Ну что, по граммульке за знакомство?
Вот и лечи таких. Но почему бы и не принять? Настроение — хоть песни пой, а алкоголь всегда усиливает настроение. Именно не улучшает, а просто усиливает. Если грустно, то от алкоголя станет вообще в петлю лезь. А если хорошо, вот тогда будет полный праздник.
Садимся и принимаем по граммульке. Закусь у мичмана самая подходящая для геморроя: колбаса копченая, хлеб серый и лимон офицерский — то есть лук репчатый.
С удовольствием от процесса режу закуску штыком от СВТ.
— Вот вылечусь от этого сраного геморроя, подарю тебе саблю! Без балды!
— Будешь так пить, не вылечишься!
— А я брошу. На период лечения. Ну, со свиданьицем!..
Посреди отдыха звонит мой мобильник. Братец на связи.
— Але?
— Дарова! Как дела?
— Сижу пью водку с мичманом, который мне кучу оружия выдал. В Кронштадте. Собрали у кого были военные билеты, и комендант разрешил вооружить военнообязанных. Я и на тебя получил — твой билет у меня. Из квартиры все документы забрал.
— Это здорово! А мы тоже отличились.
— И?
— Сидели с этими кроссвордами. Заклинило на «матрос, снимавший вражеских часовых при помощи лассо-аркана». Стали перебирать всяких этих Хорнблауэров — не лезут. Всего пять букв. Мучились, мучились. Взяли потом следующий номер, а там в ответах Кошка! Ну забыли, что матрос Кошка под Севастополем так французов обижал. Подумали: а мы-то чем не кошки?! Мишка так воодушевился, что пошел, взял такую трехметровую проволочную штукендрачину — ею прозектор сток канализационный прочищал, если забивался. Сделал из этой дряни лассо, ну а потом мы аккуратно стеклышки из рам вынули, этой петлей поелозили… И Мишка зацепил прозектора, хотя и вслепую возился. Правда, прозектор уже вроде шевелиться начал. А там Мишка его подтянул к решетке, и я — поздравь — из Мишкиного «Макарова» одним патроном прозектора упокоил. Череп-то у покойного сильно изменился — я его сейчас вскрою, потом сообщу что да как. А потом мы так расхрабрились, что Мишка с арканом и я с пистолетом вылезли на улицу. Знаешь, воздух на улице все-таки по-другому пахнет… Ну так вот. По крови на снегу нашли Гутковского, он недалеко ушел, после того как обратился. И Мишка оказал начальнику бывшему последнюю услугу последним своим патроном. Теперь, правда, горюет. Говорит, что если нынче поймает золотую рыбку, то нет пока первого желания, исполнилось уже. А у меня теперь свой ПМ. Наследство, так сказать. Патроны поделили. А когда мы уже к моргу шли, нам на выручку Михин папаша приехал с соседом — у обоих двустволки. Так они все трупы сложили под окна морга: сидят в засаде, на живца ловят. Или на мертвеца? Как теперь правильнее сказать? Один бомжик из беглых как раз вернулся, они его и приняли. Хотя вроде холодно, а ходит засранец. И еще какой-то левый зомби приперся. Так что, возможно, к утру тут навалят кучу упокоенных.
— Здорово! Рад за вас. И с Михой тебе повезло. Мы за вас сейчас выпьем!
— Ты лучше за нас поешь. А то мы вынужденно постимся.
— И поем. Ну до связи!
— Живи долго, а я вскрывать пойду.
Уф! Камень с плеч.
Даже страшновато становится — больно уж все удачно получается. Утешаю себя тем, что на фоне ТАКОЙ катастрофы, которая нас всех постигла, эти мелкие удачки настолько крошечны, что смешно говорить.
Мичман оказывается интересным рассказчиком и травит кучу баек. Воспрял, воспрял, видно. Теперь опять орел. Все девки наши!
Уже приговариваем остатки водовки, когда приезжает, судя по звуку мотора, этакий зомбогрузовик. Лицезрею Николаича и двух эмчеэсовцев. На погрузку прибыли.
Николаич фигеет от кучи оружейных ящиков, а глянув ведомость, фигеет еще больше. Мне это приятно видеть.
— А я уж тебя убить хотел, — дружески говорит Николаич мичману. — А ты, гляди-ка, реабилитировался!
— С людями надо по-людски, — наставительно отвечает мичман. — Подписывайся!
— Сейчас приму — распишусь.
— Да знаю я, погрузишь — и Ванькой звали. Смотри здесь.
Парни из МЧС напоминают бедных детей у елки в богатейском доме. Глаза-то разгорелись.
Николаич, однако, службу знает. Подумав недолгое время, отбирает два нагана и один ППС. Добавляет кобуры. Два магазина-рожка. Потом, сверяясь с маркировкой, вытягивает шесть коробочек с револьверными патронами и десять с ТТшками — для ППСа.
Записывает на замурзанном и мятом листе бумаги что-то вроде расписки, заносит туда номера стволов и в торжественной обстановке вручает ППС и оба револьвера нашим извозчикам.
Водила, правда, пытается выцыганить другой ствол, но тут неожиданно для меня влезает мичман:
— Штченок! Наган самая безотказная штуковина! Из того, что я тут выдал одноручного, — самая мощная, точная и дальнобойная. Или тебе генеральский ТК нравится?
— Ну дык в ТТ восемь патронов.
— Еще раз штченок! Сейчас возьми машину и сними смазку. А потом я тебе покажу, что это за зверь!
Николаич сверяет, пересчитывает, вынимает то один, то другой ствол. Раскраснелся и доволен. Но мне кажется, что и его начинает обуревать тот самый земноводный зверь. Ясно же, что придется делиться — вроде ж майор начвор.
Но если ему так все отдать, то неизвестно, чем это повернется. Пока мы все потрясены случившимся, но как только ситуация стабилизируется — угасшие было противоречия вспыхнут снова. И тут нельзя допустить, чтоб твои силы оказались слабее… Будем потом за десяток патронов на коленках ползать. Но и зажимать все под ноготь глупо. Тут мы друг от друга зависим. Опять же оружие настолько разномастное, что голову сломать себе легче легкого. Дольше всего Николаич рассматривает эти загадочные карабины Лебеля. Работает затвором, проверяет магазинную пружину. Металлическая пластина под рукоятью напоминает те винтовки, с которыми перед Первой мировой войной бегал французский Иностранный легион.
— А заряжать как? — спрашивает озадаченный Николаич.
— По одному патрончику. Ничего, не графья. Рамок мне ни одной не досталось, так что по одному патрончику, вдумчиво. Зато машины неношеные — и по сотне выстрелов не сделали. Там прицел идиотский, это да. А так легкая и вполне серьезная машина. Убедите мое начальство, с удовольствием к вам в гости приеду обучить, показать. Или «арисаки» лучше?
— Ну вполне вероятно, что и «арисаки» подметем. Народ-то к нам бежит.
— Да мое дело выдать. Только «арисакам» досталось куда как сильнее. Там и ржавчина, и разболтаны. Патронов, к слову, всего пятьсот. И еще шесть. На все про все. Вы б лучше эскаэсами разжились.
— Не, мы брезгливые и разборчивые. Нам бы что позаковыристей. А то стоят все вокруг, упрашивают — возьми СКС, возьми СКС…
Когда дело доходит до «гочкисов», Николаич светлеет.
— Если это не готовое вооружение для гарнизона, то плюнь мне в глаза. Единый патрон, два пулемета, карабины. Начарт плясать будет. Старикам из Артиллерийского — «Коровиных». Штуки четыре себе оставим. Дарье, Валентине, пару про запас. Чтоб не тер. Станки либо в Артиллерийском должны быть, либо монетчики из труб сварят. Наганы — в МЧС, если будут себя хорошо вести. Туда же пару ППШ с парой дисков, ППС, десяток ТТ и соразмерно патронов. СВТ — грех под снайперские не сделать. Ну а начвору по списку — пятьдесят один карабин, два пулемета и все, что себе не оставим, общим количеством сто восемьдесят восемь стволов. Себе оставим обе «светки», все АК, пару ППШ, девятнадцать ТТ и полста один ППС. Серьезный арсенал получится.
— А может, нам чего подбросите? — невинно осведомляется водила из МЧС.
— Вполне возможно, что подбросим. Пока даем как бы задаток. Чтоб вы сами себя могли защитить, и семьи свои тоже. Пока вы нам помогаете — мы вас прикроем, чтоб ни одна сукота не попыталась обидеть. Но сам понимаешь, возьмете и передислоцируетесь, а нам хреново придется.
— Дак поговорите с нашим начальством. Нам-то все равно вам помогать лучше, чем кошечек с деревьев снимать.
— Ну так и отлично. Перевезем в крепость оружие и патроны, а потом в Красную Горку съездим.
— Можем по дороге…
— Не пойдет. Как на нас насядут ваши дети-жены, так я разжалоблюсь и все оставлю… Лучше уж третьим рейсом. А первым майора со всем, что положено гарнизону.
Начинаем грузить под зорким оком Николаича. Пока таскаем потертые ящики с «лебелями», он откладывает в сторонку то, что решил оставить для нас, причем смотрит перед отгрузкой состояние у оружия. Мичман собирает по сусекам патроны к «французам» — получается увесистая и громоздкая куча из натуральных упаковок и разнобродных ящичков «не пойми от чего» с пачками этих «лебелей». Есть даже пара ящиков, где патроны свалены вроссыпь. Потом ящики ППС, пистолеты и около половины патронов. Когда все это запихиваем в кузов полудохлого грузовичка, оказывается, что и места там нет.
Попрепиравшись с мичманом, Николаич подписывает накладные.
И тут мичман показывает фокус: вытащив из кармана наган — не безоружным, оказывается, сидел, — он очень шустро демонстрирует, как можно добавлять патроны в ходе, например, перестрелки. Выглядит впечатляюще. Действительно, если так действовать, то наган всяко не хуже ТТ получается. Люди из МЧС впечатлены.
— Эти револьверы не зря полвека на вооружении стояли! — нравоучительно заявляет хозяин склада.
Остаюсь беседовать с мичманом, а троица, набившись в кабину, уезжает.
Через час возвращается Николаич с одним из МЧС, и мы набиваем оставшееся.
В кузове уже что-то есть. Оказывается, дали на бедность немного тола и огнепроводного шнура. На случай, если надо будет рвануть лед в Заячьей протоке. Майор получил рации — достаточно унылого вида и состояния, по мнению Николаича. Еще майор выцыганил у начальства пару ящиков семерки и цинк с винтовочными. Николаичу не дал, отделавшись обещаниями, а выдал одну рацию. Правда, она без аккумуляторов, с этим обещали помочь завтра. Но и Николаич оказался не лыком шит: обнаружив развернутый в импровизированной караулке штаба пункт боепитания, получил разрешение забрать несколько початых, но не разобранных до конца цинков с семеркой. Навскидку получилось три полных цинка с небольшой добавкой. Как он, посмеиваясь, объяснил: в горячке боя понаоткрывали что под руку попало, снаряжали магазины без особого порядка, в спешке, кто как умел, — в итоге оказалось, что развели срач. А это недопустимо в военно-морском штабе. Вот Николаич этим и воспользовался.
Попутно в разговоре с мичманом Николаич дал мне понять, отчего удивился, увидев группу начальников: не все присутствовавшие в комнате были официально назначенными. Тут, оказалось, была и перестрелка и, похоже, двух командиров банально расстреляли и кое-кого назначили прямо сегодня. С вышестоящим штабом дела обстояли еще сложнее — он должен был переехать из Адмиралтейства в Кронштадт, а на место его должен был переехать из Москвы Главный штаб Военно-морского флота, но командование Ленинградской военно-морской базы вроде покинуло здание Адмиралтейства и уже переехало в Кронштадт, однако в час «Ч» в штабе толком никого и не оказалось.
Гукнуло как раз в момент ремонта и переезда. В итоге бразды правления пришлось брать нижестоящему руководству. По ряду данных, в Адмиралтействе оказались запертыми курсанты трех факультетов Высшего военно-морского инженерного училища имени Дзержинского. В Кронштадте на них имели серьезные виды — в основном это были хозяйственники, предназначенные для обеспечения жизнедеятельности подлодок, а значит, и на островах и кораблях они могли бы оказаться полезными. К тому же у многих курсантов родственники жили как раз в Кронштадте.
После того как мы насыпали себе по карманам патронов, Николаич возместил мне потерю отданного водиле из МЧС пакистанского «Токарева» новеньким, в смазке, ТТ. Мы опять же загрузили оставшееся на складе. Еще я забрал для Валентины пистолетик с коробочкой иностранных патронов довоенного производства, а сверток с маузером передал Николаичу.
Перед тем как ехать, эмчеэсовец попросил мичмана еще разик показать, как обращаться с наганом.
— Вот, гляди и запоминай! Потом внуков будешь учить!
И мичман снова показывает аттракцион по заряжанию нагана. И главное, в его руках отчетливо видно — хорошая машинка, если умеешь ею пользоваться. Уезжает эмчеэсовец просветленным. А мы начинаем сообща чистить от смазки оба пистолета.
Вскоре мы укладываемся спать — я на ящиках в каптерке, а мичман на складной железной коечке с жидким матрасиком. Здесь я вспоминаю, что вообще-то забыл свой спальный мешок.

Утро третьего дня Беды

Утром мичман безо всякой жалости меня будит. В прошлой жизни в такую рань я просыпался только… ну да, в армии. Вылезаю из-под шинели (откуда на мне она оказалась — полная тайна), и начинаем собираться.
— Слушай, а почему ты себе взял наган, а не маузер? — спрашиваю мичмана, пока мы меланхолично чистим зубы остатками вчерашней закуски, как бы завтракая.
— Две причины: не по чину — раз, не по чину — два.
— А снисходя к интеллекту сухопутной крысы?
— Просто же! Первое. Что я такое, чтоб с маузером щеголять? Да любому капразу, не то что каплею, я лучше в карман высморкаюсь — не так обидится. Как ни крути, а тут четко: если с маузером, значит, начальник. В подкорке! Второе. Материалы изменились. Сталь лучше, пороха сильнее. Если тебе нужно стрелять много, то лучше наган. Рабочая скотинка, не сломаешь. Начнешь поливать из маузера — «спортишь вещь». И без того советские патроны сильнее делали, чем родные, маузеровские, по пороховому навесу, так и пороха за полтора века изменились. Мне придется скоро стрелять много — мой район пока не чистили, принимать участие — свято. Ну и неохота попасть впросак в самый пикантный момент. Резюмирую. Не для стрелка такая штука. Для начальника. Вот ты на приеме будешь сидеть с наганом, пациенты подумают: фи, докторишка… А с маузером ты профессор!
Посмеялись.
Потом собрались. Мне собираться было — что голому подпоясаться. Да и мичман не задержался. Место и впрямь на удивление безлюдное, можно бы даже сказать: не задворки Кронштадта, а трущобы… Но безлюдье как раз радует.
У мичмана неподалеку весьма неплохая «тойота» припрятана.
Ехать оказывается недалеко. Вполне можно было пешком добраться.
— Не то время, чтоб пешим гулять, — возражает мичман.
И тут же видим подтверждение — молодой парень в больничной пижаме. Босой, но с виду целый совершенно. Неподвижно, как столбик, стоит у какого-то забора. Мичман тормозит так, что аж заносит машину слегка. Видно, что он узнал покойника. Немудрено — слышал вчера, что одной из точек распространения заразы был как раз военно-морской госпиталь. Видать, оттуда парень дернул.
Мичман собирается выйти из машины. Придерживаю его за рукав.
— Ты что? Это ж Сергеев! Он же тут замерзнет!
— Не замерзнет. Ты что, не видишь, что он белый совсем? Он еще ночью помер. Ручаюсь.
— Вот черт! Сергеев! Слушай, доктор, а может, он живой, а?
— Ты уже зомби видал?
— Еще нет.
— Ну так два варианта — либо живой, либо нет. Как думаешь, по такой погоде живой будет так столбиком стоять? Неподвижно? Босиком, в пижаме?
— Перепугался там, кома всякая…
— Не обманывай себя. Его теперь пулей упокоить — единственно, что сделать можно…
— Я не смогу. Не думай, что соплежуй, но не смогу.
— Тогда поехали, в больнице скажем.
— Нельзя. Приказ по гарнизону вчера был: где увидел, там и упокаивай.
— Ты что, такой исполнительный?
— Нет. Просто за один день четверть города накрылась. Мне мужики уже рассказали: один мертвяк может роту угробить легко… Если Сергеев обернулся, то надо упокоить. А то уйдет — натворит дел. Только точно надо убедиться, что он умер уже.
— Хорошо. Вылезаем. Ты с ним поговори. Попроси что-нибудь сделать — руку поднять или, наоборот, присесть. Мертвяк просто пойдет на голос, ничего выполнять не будет. Я его подпущу поближе и упокою. Только когда я его успокаивать буду, ты на это не смотри, оглядывайся мне за спину. А то, не ровен час, сзади кого получим…
Мичман аж физиономией осунулся. С оглядкой вылезаем. Мичман машет руками, кричит, обращается к несчастному парню в пижаме и по имени, и по званию. Заметно, что зомби здорово остыл за ночь. Он же в пижаме — не в тужурке, потому остыть должен был сильно и качественно.
— Брось, ему сейчас долго разогреваться. Пошли ближе.
Вблизи ясно видно, что Сергеев неживой. Глаза открыты, и, глянув в них, мичман отшатывается. Между тем его приятель начинает наконец шевелиться.
— Убедился?
— Убедился… Стреляй. Поаккуратнее только, хороший человек был…
— За забором что?
— Людей там нет.
Зомби представляет легкую мишень. Он пытается повернуться, но ноги у него плохо слушаются. Захожу немного левее, чтоб пуля не шла вдоль дороги и не дала рикошетов, прицеливаюсь. Выстрел негромкий, зомби валится как бревно. Лицо спокойное, я старался, чтобы его не повредить.
Мичман притаскивает какую-то белую тряпицу и накрывает покойнику голову.
Потом поднимает наган вверх и трижды бахает в воздух, в низкое серое небо.
Помолчав, забираемся в тепло автомобиля.
— По нынешним временам с почестями — это редкость.
— Хороший был человек… Хороший…
До больницы едем молча…

Больнице повезло сильно. Все первичные очаги — и обезумевшие покусанные люди, приехавшие из Питера по кольцевой дороге, и наркоман с передозом, и умершая во время операции женщина, и прочие — оказались не в 36-й больнице.
До нее докатилась вторая, а то и третья волна пораженных. Именно по этой причине персонал понес минимальные потери. Не всем повезло, но, во всяком случае, сравнивать с наркологическим диспансером или военно-морским госпиталем невозможно. В госпитале в отдельных помещениях еще были живые люди, и с ними держали связь, но вот начать зачистку пока не могли — сил не хватало.
Вот кто обошелся совсем малой кровью, так это роддом. Получив несколько предупреждений по телефонам, там просто заперлись и забаррикадировали двери.
Рядом с центральным корпусом 36-й больницы стояла грузовая машина с кунгом. Сверху из торчащей трубы вился клочковатый дымок. В кабине сидел немолодой дядька в морской шапке с крабом и морской же шинели. Внимательно посмотрел на нас.
За дверями оказались две тетки с автоматами. Кивнули мичману и внимательно осмотрели наши руки-ноги-шеи. Автоматы они держали как палки, по-бабьи, а вот осмотр был грамотный. Мичмана попросили на выход, а меня отправили дальше. Правда, мичман не ушел, а тут же стал любезничать с тетками, что те приняли настороженно, но благосклонно.
Ясно, после двух лет с таким приговором мичман решил опять окунуться в радости жизни, да и с Валентиной я его пообещал познакомить. Напялив на себя под строгим взглядом дежурной тетеньки бахилы, сижу жду. Приятно глазу — служба не шаляй-валяй, а строго все.
Прибегает поводырь — молоденькая медсестричка. Понятно, меньшую послали. Двигаем на второй этаж. Оттуда в ординаторскую. А там сидит человек десять вместе с Валентиной. Похоже, что она им тут понарассказывала: смотрят на меня с уважением. Подавляю желание надуть щеки и задрать нос.
Чай у них горячий, и мне неловко за свой затрапезный вид — они-то все помыты и причесаны. Впрочем, оказывается, что мне тут могут устроить санобработку — то есть могу и душ принять, и даже ванну, но с этим дольше. Душ — это бы очень к месту. Окопный дух, он, конечно, вштыривает, но лучше без него. С радостью хватаюсь за это предложение, а чтоб им было чем заняться без меня, торжественно вручаю пистолет Коровина Валентине. К сожалению, ТК со склада — с банальными деревянными щечками на рукоятке, но все равно вызывает легкое удивление.
Размываться некогда, все-таки коллеги ждут, потому приходится полоскаться в темпе. Все равно приятно. В разгар мытья заваливается этакая медицинская санитарная бабка — с той уже привычной спокойной бесстыжестью, выработавшейся за время мытья сотен пациентов:
— Вот белье вам свежее. А свое тут оставьте, простирнем.
Ну просто о большем и желать не приходится. Никудышная из меня прачка, если честно. Готовить умею хорошо, а вот стирать…
Надо же, и носки свежие! Сервис!
И на чай я являюсь чистым и довольным.
Обсуждение взаимодействия проходит и впрямь легко. Видно, что Валентина провела всю подготовительную работу. Теперь с такой базой за спиной жить куда легче.
С медикаментами у них пока все в порядке, на пару недель хватит, а там видно будет. Жаль, конечно, что по оснащенности клиника не самая обеспеченная. Но, что она уцелела — невиданная удача.
По поводу пистолета разгорается дискуссия — треть считает, что теперь оружие должно входить в оснащение лекаря наравне с фонендоскопом. Другие уверены, что это несовместимо с профессией врача. Правда, задумываются, когда усатый толстяк напоминает, что ритуал прощания с умершим пациентом несколько изменился: перед тем как закрыть ему лицо простынкой, неплохо бы прострелить помершему пациенту череп.
Начальница думает недолго — посматривая на Валентинин пистолет, говорит, что сегодня же выйдет с рапортом командованию базы об обеспечении всех медиков компактным и легким оружием ближнего боя и обязательно обяжет всех сотрудников пройти курс обучения. И примет санкции против пацифистов.
— Ну вы знаете какие, — спокойно говорит она, глядя на подчиненных.
Они-то, может, и знают, а мне невдомек — премии лишит? Или отпуск перенесет на ноябрь? Но, судя по всему, к ее словам тут принято относиться всерьез.
Говорю, что у меня внизу как раз кладовщик, который ведает всей этой стрелковой мерехлюндией. Начальница назначает ему аудиенцию, но потом — после того как чай попьем.
Меня расспрашивают про город: что там? У многих в Питере родственники, знакомые.
К сожалению, радовать нечем. При всем том ужасе, которого они тут хлебнули (а в самой больнице оказалось-таки двое инициирующих зомби, так что местные медики тоже понесли потери), но то, что творится в Питере, ни в какое сравнение с Кронштадтом не идет.
Оканчиваем чаепитие. Прошу Валентину пройти со мной, попутно благодарю за содействие. Смеется, отвечает, что особенно и стараться не пришлось — начальница отлично понимает, что сейчас идет потеря самого невосполнимого ресурса — людей. И дело тут не в гуманизме: нарожать детей можно, но они только через пятнадцать лет смогут быть полезными, и главное — знаний у них не будет тех, что есть сейчас. Да и нарожать при малом количестве спасенных тоже непросто. Потеря знаний — вот самое кислое, что потом придется расхлебывать. Сейчас умирают сложноорганизованные системы, и чем глубже будет потеря их обслуги, тех обученных профессионалов, которые сейчас обеспечивают все блага цивилизации, тем глубже просядет общество в цивилизационном плане. Очень бы не хотелось через пару поколений возвращаться к плетению лаптей и шитью одежды из шкур. Дикари с АК не самый выигрышный вариант для обеспечения комфортной старости.
Знакомлю ее с мичманом. Мичман расшаркивается и удивительно сразу начинает стесняться… Понятно, с одной стороны, после двух лет запоя видок у него еще тот. Опять же лечиться придется от такой интимной проблемки. Но он же вроде рассказывал о том, что уж такой он бабник, просто отойди-подвинься… Забавно.
Валентина, не моргнув глазом, входит в привычную ей роль строгого доктора и назначает мичману на завтра с утра. Нет, определенно робеет мужик…
А мне приходится их покинуть: матрос-посыльный прибыл на трепаном «жигуле». Моя персона должна явиться к Змиеву. Ничего не понимаю — коменданту базы на меня обращать внимание не с руки. Не тот уровень общения. И что я с ним решить могу?
Но матрос на эти вопросы не ответит. Прощаюсь со всеми и, минуя строгих теток на входе, забираюсь в «жигуль». Машинка явно тоже из подснежников — потому ее и дали посыльному, что не жалко железяки. Парень жмет по газам, что вместе с лысой резиной производит сильное ощущение. Понимаю того журналиста, который взялся за интервью с гонщиком во время пробного заезда и облевал всю машину.
Матрос упивается ездой, а у меня хвост поджимается до предела. Особенно когда вижу, что ремень безопасности некуда сунуть — замков нет.
— Слушай, земеля, ты в курсах, что автотравма равна по тяжести огнестрельной? Кончай гонки!
— Фигня война! Все под контролем!
Вот не люблю эту дурацкую американскую фразу. Тем более что по традиции кинематографа именно после нее случается все плохое.
— Земеля! Если ты меня угробишь, я буду являться к тебе по ночам. А если чудом выживу, наябедничаю Змиеву. Чтоб ты потом — эп! — не обижался!
Язык я прикусил себе не больно, но обидно. Матрос ржет. Ему нравится, что мы тут подпрыгиваем на весенних ямах.
— Зато быстро! Уже приехали!
— Ты не посыльный, ты убийца! Будь моя воля, водил бы ты садовую тачку.
Козыряет, мерзавец, и тем же аллюром сматывается прочь.
У Змиева в кабинете пусто. Видно, что только что всех разогнал работать, — накурено мощно.
Не знаю, как доложиться. Вроде б «Прибыл по вашему приказанию, товарищ капраз!». Но я ему не подчинен. И вообще-то подчиняться не с чего — выдали нам хлама кучу. С другой стороны, хлам отлично работает и это куда как лучше, чем ничего.
— Здравствуйте, Георгий Георгиевич!
Вот так попробую — и вежливо, и показывает, что я ему не подчинен.
— Здравия желаю, доктор! Как договорились?
— Отлично, спасибо, лучшего и не пожелаешь.
— Каплей мне рассказал, какую кучу добра вы у нас уперли. Даже не хочу спрашивать, что за хворь вы у мичмана вылечили. Признаться, удивлен, что обошлось без десяти звонков ко мне с просьбой приказать этому скареду…
— Он оказался очень душевным человеком.
— Ладно. Не чума с проказой, я надеюсь?
— Нет. Ничего особенного. Просто на него нашло быть щедрым…
— Ладно. Перейдем к делу. За то, что надоумили медиков вооружить, спасибо. АК им выдавать невместно. Думали уже об этом, а вот у бурундука этого можно будет всяких малопулек набрать. Далее. Не уверен, что найду полное взаимопонимание у вашего руководства. А делать придется. И вам без нас никак, и вы нам нужны. Потому предлагаю… э-э-э…
— Быть вашим агентом?
— Не так, скорее, по возможности быть делегатом связи, как это называется. Сейчас нам Петропавловка необходима как спасательная база. Тут я с нашими медиками согласен — выживут самостоятельно не самые нужные в дальнейшем люди. Выжить не проблема. Таких много, которые выживут. Только нам в будущем всякие бандиты не так нужны, как инженеры, специалисты разных профессий, которых десять лет учить надо серьезно. А такие сейчас в первую голову передохнут. Вот этого бы желательно не допустить. Спасать с кораблей, учитывая ледовую обстановку, — проблема. Потому с территории базы работать легче по кольцевой автодороге — склады в основном на окраине… А Петропавловская очень выгодно расположена в центре… Вижу, что Овчинников не вполне это понимает. Я предлагаю вам для начала предложить ему совместные действия по созданию опорной базы в Адмиралтействе. Там курсанты сидят и часть штабников. Дня на три у них продуктов хватит. За это время мы тут улучшим обстановку и сможем выделить силы. Адмиралтейство подковой выходит на Адмиралтейскую набережную. Внутри этой буквы «П» еще школа и несколько жилых домов. Но суть в том, что если перекрыть проезжую часть и бульвар набережной в тех местах, где выходит Адмиралтейство — а это возможно, — то зачистить дома и сам комплекс Адмиралтейства мы вполне можем. У курсантов и оружие есть, но сгоряча патроны зря пожгли и сейчас сидят на мели. Вот я и хочу, чтоб вы довели эту точку зрения до своего коменданта. И постарались его убедить.
— Почему вы считаете, Георгий Георгиевич, что я для этого достойная кандидатура?
— А почему нет? С нашей больницей вы договорились отлично, мичмана убедили. Не вижу, почему бы вам и коменданта не убедить? К слову, сейчас отбудете на буксире «Треска» — доставите баржу с кое-какими харчами. Это вам тоже в плюс пойдет. Вашему шефу я вчера отказал. А вот вы меня убедили. Вопросы есть?
— Так точно. Почему вы отказали в вооружении сотрудникам МЧС?
— А как вы думаете? У них задача — спасать людей. Пока они скорее спасали себя. Вот пусть заслужат себе это оружие. Пока у меня были опасения, что я им все выдам, и они отлично проживут и без нас. И без вас. Это меня не устраивает. Пусть чешутся. Мне кажется, они этот посыл поняли. Рад, что обошлось без более радикальных мер. Еще вопросы?
— Вопросов-то много, да лучше потерплю.
— И отлично!
— Есть сообщение: у меня брат в Петергофе сейчас отсиживается с людьми в морге. Они организовали охоту на живца, выложив под окна покойников. Вероятно, это неплохой способ так ликвидировать мертвяков.
— Ясно, учтем и творчески переработаем. Пока до Петергофа руки не дотягиваются. Потом подумаем, что можно сделать, но не сейчас. Пусть брат не рискует. Удачи в переговорах. И под занавес. Я учел, что вы смогли организовать спасательную операцию для своей коллеги. Просто коллеги, не родни. И то, что вернулись за ней.
Буксир «Треска» представляет собою весьма убогое железное существо, увешанное со всех сторон старыми покрышками. Из кучи покрышек торчит рубка, и обеспечивают все это великолепие три человека — один штатский и двое военных. Судя по тому, что военные довольно брезгливо оглядывают грязноватое судно и даже двигаются как-то бочком, делаю вывод, что лохань не относится к ВМФ. Да и чин одного из военных — капитан третьего ранга — совсем для корыта не подходит. Впрочем, управляются они с посудиной достойно. Чапаем медленно, но уверенно. Баржа, которую тянет эта «Треска», невелика по размерам, ржавовата, но не тонет. В нее накидано что-то квадратическое, увязанное сверху брезентом третьего срока службы. В общем: «На тоби, небоже, шо мини не гоже».
Особенно скучать не приходится: перед отплытием мне вручили видеокамеру древнего года выпуска, дополнительные аккумуляторы и кассеты. Задача — снять то, что привлечет внимание. Ледовая обстановка не интересует: экипажи МЧС уже достаточно внятно обрисовали ситуацию по всей Невской губе и Неве, а вот что делается на берегу — это важно. Особенно участок Адмиралтейской набережной, там, где предполагается проведение операции. Это попросили отснять особенно тщательно. Потому как планы планами, а реальность — совсем другое дело. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…
Звонит Николаич. Внимательно выслушивает, что я полоскаюсь с грузом в Невской губе и неотвратимо ползу в крепость. Просит поторопиться — начали операцию в зоопарке. Пока без меня обходятся, но у него душа не на месте. Отвечаю, что не могу поторопить этот агрегат, и уточняю: что за операция? Удивляется. Зоопарк — склад свежего мяса. Для тысяч беженцев в крепости — пока единственный выход. Заодно надо соседнюю территорию брать под контроль. Пока операция на стадии разработки. Попутно Ильяс — с забора зоопарка и Андрей — с крыши Кронверка отрабатывают по видимым мишеням, пристреливают оружие. Новые «светки» и СКС-переросток практически одинаковы в работе. Еще раз просит поторопиться и кончает связь.
Сообщаю это каптри. Пожимает плечами — выбрано самое экономичное судно. Даже если его раскочегарить в полную силу, выиграем минут пятнадцать, а топливо сожжем зря. Успокаивает меня, что сегодня Змиев приказал сделать несколько ходок, обратным плечом будут забирать беженцев. Удивляюсь, нельзя же возить продукты и людей в одной и той же посудине: беженцы обязательно нагадят, кто-нибудь обмочится или пропоносит. Нельзя же потом туда грузить продукты!
— Пропоносят — сами и уберут, — наставительно отвечает каптри. — Здесь им не тут!
И уходит на корму.
М-да, скорость у «Трески» не та, что у «хивуса». Небо и земля. Правда, сейчас мы тащим пару тонн груза. Подходит снова каптри, просит заодно снять состояние мостов. И особенно что творится с подъемными механизмами — открыты ли входы, есть ли свет. А, понятно, механизмы скрыты в опорах мостов, но к ним ведут лесенки сверху. Видно, каптри проводит рекогносцировку на местности. Ну да, без разведенных мостов в Неву разве что подлодка зайти может. А с разведенными подгонят любую огневую поддержку.
Приближаемся к городу. Снимать пока нечего. Сидеть сиднем — тоже. Решаю потренироваться с оружием. Для начала с ТТ. Направляю в сторону воды и примеряюсь. Немного неудобная у него рукоятка. Но ничего. Раз. Отставить. Раз. Отставить.
— Чутка левую руку подверни, — каптри сбоку подсказывает.
— Как?
— Чтоб линия прицела точнее подходила под правый глаз. Ты же им прицел ведешь? И не жмурься, лучше привыкай обоими глазами прицеливаться. Появляются новые цели — ты в жмуре их не засечешь. Не ровен час, и сам прижмуришься. И палец большой на правой руке расслабь, а то сведет. Вытяни его ровненько, параллельно стволу, — легче будет работать. Навостришься — будешь по ощущению стрелять. Пальцем ткнул в цель — и огонь. Куда проще, чем одним глазом ловить. Да и могут не дать тебе времени на «щуриться да прицеливаться». Привыкай так.
— Слушай, капитан, что ты на буксире с такими знаниями делаешь?
— Работу свою делаю.
— Кто у тебя в училище?
— Сын.
— Тогда ясно. А что ты посоветуешь по поводу автомата?
— Для начала — обзаведись обвесом. То, что у тебя все по карманам, очень плохо. Из рук вон. Смотрю — и тошнит. Вот давай замени магазин. А я посчитаю… Девять секунд! За это время тебя не то что сожрут, а еще и под соусом приготовят. И с ТТ… я смотрел, как ты его из кармана тянешь. Полковая артиллерия с передков снимается быстрее. Так что ты хват еще поотрабатывай — и у автомата тоже, но с карманами даже не возись. Заведи себе кабур правильный, разгрузку — тогда и привыкай. И сделай это поскорее.
Тренируюсь. С пистолетом проще. Автомат непривычен, с ним сложнее. Больно короток, и центр тяжести сзади.
Наконец вижу, что уже пора снимать. Справа циклопическая постройка очистных сооружений Центральной станции аэрации водоканала и Канонерский остров. О, тут явно есть живые — с крыши судоремонтного завода кто-то машет красной тряпкой. Каптри бухает в серое небо зеленую ракету. Вот, похоже, еще один уцелевший анклав. Стараясь дать картинку почетче и не дергать, веду объективом. Ползем мимо порта. Тут не видно ни живых, ни мертвых. Но каптри показывает на струйки дыма, похоже печурки. Слева здоровенное корыто ледокола «50 лет Советской власти». Галерный остров. Дальше ледокол «Красин».
— Сними, что там вокруг, — шепчет каптри. Снимаю.
Входим в пределы городской застройки. Автомобили еще есть, но куда меньше стало легковых. Людей не видно вообще. То есть живых, а мертвяков много. Так, если глянуть мельком, картинка нормальная: люди, машины, утро. Присмотришься, и люди либо неподвижны как манекены, либо ковыляют странной дерганой походкой. И становится не по себе.
Проходим под мостом Лейтенанта Шмидта… У молодых и шалых лейтенантиков Балтики одно время была такая шуточка в ходу: «Скорее мост Лейтенанта Шмидта станет мостом Старшего лейтенанта Шмидта, чем это звание получу я!» Теперь реконструировали и переименовали в Благовещенский. Лестница в ходовое хозяйство моста чистая, дверь закрыта. Снимаю все по возможности тщательно. Чапаем ближе к центру города. У египетских сфинксов целая толпа зомби. Что им так у музея Академии художеств понравилось — непонятно. Но на лед не лезут.
Сюрприз — Дворцовый мост разведен! Прямо как на открытках «Белые ночи»!
Веду камерой по набережной, начиная от того места, где затонула «Андромеда», мимо дворца Меншикова, Универа, Кунсткамеры, Зоологического музея, по разведенному Дворцовому — и на Адмиралтейство. Каптри бахает подряд несколькими зелеными ракетами — и на арке справа появляются люди в черном. Начинают махать руками, но не как попало, а как положено грамотным морским людям — явно сигнализируют, только флажков не хватает. Снимаю и это. Наш рыдван почти стоит на месте, а каптри просит меня залезть на крышу рубки и поснимать оттуда. Хорошо, качки нет. Забираюсь. Как я понял, основная проблема — отсечь арки Адмиралтейства преградами до Невы. А вот с этим сложно: страшенная пробка у Дворцового моста, частью залезающая и на Дворцовый мост. Как перекрывать по машинам — не знаю. Ближе к Сенатской площади не вопрос перекрыть — да там и мертвяков меньше, а вот тут, у моста… Снимаю медленно и дублирую. Все, готово. От зомби на Дворцовой площади и на Невском черным-черно.
Спускаюсь обратно. Каптри смотрит на Адмиралтейство и играет желваками… Трогаю его за плечо. Вздрагивает, приходит в себя. Даем полный ход, а он все смотрит на Адмиралтейство…
Я снимаю лестницу в силовое отделение моста: на лестнице перед дверью стоит добрый десяток зомби. И наверху толпятся. Странно.
Пришвартоваться не к чему, потому буксир прижимается к ледовому полю у Петропавловки. Лед немного хрустит, но выдерживает. Второй военмор из экипажа прихватывает здоровенный канат и аккуратно по покрышкам сходит на лед. Прихватывает канатом дерево на пляже. Интересно.
Дальше аккуратно спрыгивает каптри и помогает слезть мне — с камерой. По весеннему льду идти не опасно, но неприятно.
В глаза бросается новодельная постройка, слепленная из всякого разного. Она больше всего напоминает… точно (!) — старомодный сортир типа «люфтклозет», только в исполнении дивизии «Генрих Геринг»: не меньше чем на полста посадочных мест. Явно под руководством седого сапера соорудили это на оконечности Заячьего острова, чтоб течение сносило все гамно долой. Обходим это сатанинское строение: по запаху — точно сортир. Уже обновили. Люди снуют из Невских ворот и обратно.
Входим в ворота, двигаемся к штабу.
Что заметно сразу — народу прибавилось резко. Такое впечатление, что Петропавловка битком набита. И как положено при скоплении народа, замусорено уже все. Какие-то палатки, навесы чуть ли не из штор и много-много людей. А ведь еще прибывают и прибывают.
В штабе бедлам, несмотря на двух часовых у входа — публика толпится здесь особенно густо. Нас пускают. Толпа, увидев каптри, оживляется, но он, не задерживаясь, проскакивает за мной. Комендант сидит багровый — похоже, тут только что была ругань.
Седовласый мэтр как будто отсюда и не уходил, у него вид оскорбленной добродетели, которой только что плюнули в душу. Потом высморкались туда же и прошлись в грязных ботинках.
— Какого черта, где вы шляетесь? Тут нам вздохнуть нечем, а медицина ездит, изволите видеть, в круизы! Морские путешествия! Вчера и сегодня умерли три человека из беженцев! Не считая карантинных! Я вам сказал, оборудовать медпункт или нет? — взревывает тремя медведями Овчинников, увидев меня в дверях.
А вот хрена я буду оправдываться! Орать тоже не стоит, коменданта все это время, пока я в Кронштадте был, тут жарили на медленном огне, причем со всех сторон.
— Сидел бы в медпункте — имели бы мы сейчас сто восемнадцать «арисак» и полтыщи патронов. Кстати, доставлена баржа с едой. Прошу организовать разгрузку. Также, товарищ полковник, прошу сообщить, где находится группа, к которой я приписан. Они сейчас, как я понял, на зачистке, и я там нужен. И к слову — я вернулся.
— Вижу. Докладываете не по форме. Группа ваша в зоосаде. Зачистка идет нормально, только что сообщили, что добрались до входа и перекрыли его. Что за баржа? — сбавляет тон комендант крепости.
— Прошу разрешения отбыть к группе. По морским делам вот представитель — капитан третьего ранга, — киваю я на своего спутника.
— Снизошли, значит, к нашему убожеству, цельного морского майора прислали? — уже спокойней, но с изрядной дозой яда в голосе обращается Овчинников к морскому офицеру.
— Капитан третьего ранга Званцев. Прибыл для организации взаимодействия и обеспечения эвакуации и доставки продовольствия, — невозмутимо отвечает тот.
— Ага. Полковник Овчинников, комендант крепости. Садитесь, Званцев…
Вижу, что сейчас начнется вышивание гладью, и сматываюсь, пока Овчинникову не до меня.
Звоню Николаичу. Николаич сообщает, что они с группой прошли к входу в зоопарк вдоль ограды у Кронверкского канала. Одному лучше не шляться, есть резерв — как раз под Ильясом, взять пару сопровождающих и выдвигаться.
Михайловские у ворот кивают, не прекращая осмотра идущих довольно густо беженцев. С удовольствием отмечаю на двоих из них пистолеты-пулеметы Судаева, у третьего, правда, помповуха.
— Ну что там с мореманами, а? Мы тут сдохнем — публика прет и прет! Скоро как кильки в банке напремся!
— На буксире приплыл. Мокрошлепы баржу со жратвой пригнали, обратно эвакуировать будут. Сейчас у коменданта их представитель сидит.
— Ну слава тебе яйца! Стой, куда? Стой, сказал! Руки показывай!
Михайловский с помповухой за шкирку ловит пытавшегося проскочить мужика, кивает мне — пролезаю в дверь встречь потоку беженцев.
Прямо передо мной, параллельно Кронверкской протоке, отделяющей Заячий остров и крепость от остальной суши, за Кронверкской набережной, здоровенная и высокая чугунная ограда зоопарка. В плане зоопарк похож на сердце. Так бы я стал рассказывать про него лекарям. Если же пытаться объяснить нормальным людям, то зоопарк в плане похож на корявенький треугольник. Два катета проходят вдоль каналов: один — вдоль Кронверкской протоки, другой, обращенный к боку Артмузея, — вдоль Кронверкского канала, точнее, рва, отделяющего Артмузей от остальной суши. Там, где прямой угол, аккуратно выгрызен кусочек. А вот гипотенуза этого странноватого треугольника выбухает дугой наружу.
На стыке каналов, там, где обгрызенный кусочек в плане, что-то интенсивно краснеет на ограде. Перебегаю по льду протоку, поднимаюсь по откосу, пропускаю какую-то синюю легковуху, гляжу влево и замечаю, что и тут саперы постарались: от дальнего угла ограды Зоопарка к Кронверкской протоке сооружено что-то среднее между блокгаузом, воротами и забором. Там на ограде тоже что-то краснеет. Из зоопарка слышится пальба. Равномерная такая, частая, но без солдатской истерики. Выделяются гулкие одиночные и трескотня — по два, по три — короткими очередями, они послабее, как палкой по забору.
Добегаю до стыка каналов и вижу, что там, где ограда образует прямой угол, наверху положен настил из досок — и на этом настиле сидят с удобством Ильяс и еще пара человек с винтовками. Под винтовки сделаны специальные козлы, и потому стрельба идет с упора. На всех троих ядовито-красные бейсболки. Это они и краснели издалека. Тут же в ограде выпиленная, наверное болгаркой, дыра. Рядом возятся еще трое. Похоже, что они варганят дверь для дыры. На этих рыжие бейсболки. И на четырех стариках из Артмузея, которые бдительно несут службу прямо под помостом со снайперами, — тоже рыжие. Лезу к ним через дыру в ограде, окликаю снизу Ильяса. Он придвигается к краю, видит меня и скалит приветственно зубы. Сверху на меня падает красная бейсболка с какой-то дурацкой надписью.
— Надевай! Красный цвет у группы зачистки. Рыжий — группа поддержки. Наши сейчас у главного входа, только что закрыли. Двигай вдоль ограды — не ошибешься. И не лезь на рожон!
— Пошли, сопроводим. — Один старичина остается под помостом, трое решительно собираются со мной в дорогу. Сверху, сверкнув медным боком, летит винтовочная гильза. Оставшийся дед рачительно подбирает ее в мешочек.
Территория не проглядывается полностью, мешают разношерстные домики и павильончики, но старики, бодро выстроившись передо мной и поделив сектора обстрела (а мне опять привычно остался тыл), ведут меня вдоль ограды. Что меня удивляет, старики словно помолодели! Определенно! И выправка восстановилась, и глаза горят. Двигаться стали по-другому, без старческого семенения. Что удивляет, у всех троих дедков охотничьи стволы.
— Слушайте, для вас же пэпээсы привезли? Не выдали, что ли?
— Почему — не выдали, выдали. Только мы сейчас в Зоопарке. Много ты медведя или тигра из ППС остановишь? И насчет мертвокрыс нас специально проинструктировали. Попади в нее из ППС. Ваши со снайперами от мертвецов-людей хорошо почистили, а вот зверь какой-нибудь дохлый может набежать.
То, что наши постарались, — это я вижу: трупы попадаются часто, чем ближе к входу, тем больше. А мы ведь пробираемся по задворкам зоопарка, тут и зверей-то не было, так, всякая птица.
А все-таки зря старики так рванули — запыхались. Хотя вижу, что по ряду признаков были деды в деле. Давно, но были. И идут грамотно, и прикрывают хорошо. Все четко. И даже (как мне вдруг показалось) они еще и мальчишествуют. Ну вот словно бы в индейцев играют. То есть то, что мы в зоопарке и что тут всякие слоны и тигры, придает легкий привкус невсамделишности происходящему. Нет, я вижу, что, появись из-за угла зомби, старички сработают как часы, и бабахнет одиночным в голову неизвестному бедолаге только один — в чьем секторе цель. Но при этом им хочется, чтоб из-за угла вышел лев или тигр и чтоб немного страшно было, потому как человек для воевавших офицеров — цель привычная, нисколько не романтичная. Объект рутинной работы. Тем более для артиллеристов. А вот на льва поохотиться, да в Петербурге… Нос к носу… Я и сам себя так чувствую. Не ассоциируется зоопарк с рутиной. Детством пахнет. Правда, если здесь чем и пахнет, так это пометом, навозом и слегка ацетоном — как раз перешагиваем по очереди через тело девчонки-подростка, растянувшееся поперек дорожки. Одета, как солдат, по форме — мода такая идиотская у девчонок: джинсы и куртка до пояса. Пол-Питера так ходит. Почему им хочется быть одинаковыми? Когда перешагиваю, прошибает глупая мысль: а вдруг она не упокоена и сейчас неожиданно тяпнет снизу? Не, тут видно — кто-то аккуратным одиночным прострелил девчонке голову. Да и страшилка дурацкая: зомби тупы и на такие засады не способны. Это уже из области Черной Простыни, Красного Пятна и Гроба-на-колесиках. А может, и способны?
Плохо им сейчас, зомбям, не Гаити тут — Питер. Холодно, ветер свищет, снег сыпет — весна, короче. А если бы тепло было? Я и сам-то на холоде соображаю плохо. Надо будет некромантку Валентину Ивановну озадачить!
Головной старичина бахает из своей горизонталки. Оглядываюсь, это он дохлую крысу разнес. Видно, нас не почуяла — шкандыбала по своим дохлым делам деревянной зомбячьей походкой по дорожке в направлении от нас. Вот дед ей в корму и влепил, пока нас не заметила. Однако дробь по крысаку с близкого расстояния — одни ошметья разлетелись.
— Внимание! Предельное внимание! — Дед меняет патрон, потом говорит: — Пошли!
Про себя ехидничаю: «Пошли на льва охотиться, а подстрелили крысу». Но тут же одергиваю: неизвестно, что по нынешним временам хуже — живой зоопарковый ленивый лев или зомбокрыса? Еще и подумаешь.
Проходим мимо утиного вольера. Это я помню, всякие дурацкие птицы тут кучедрючились. Но сейчас как-то приятнее, что тут не медведи. Зомбиутка — это тьфу. Полное тьфу. Крыса куда хуже.
Мертвецы валяются гуще. Наконец выходим из коридора между двумя павильонами. О, так это площадка у входа — административное здание, кассы… И кучка наших в красных кепках. Реденькая цепочка кругом — внешний периметр; внутри трое, что-то делают. Народу многовато. Либо Николаич набрал дополнительно людей, либо добавили из гарнизона.
Подхожу. Ближним стоит знакомый мент, только его «кедр» куда-то делся. Держит ППС, на поясе ремень и кобура, наскоро переделанная под ТТ. Кивает, но смотрит пасмурно. Трое в центре поднимают головы — обращаю внимание, что физиономии у них бледные и буквально похоронные. Что у Николаича, что у Саши, что у третьего мужика (вроде я его у Иоанновских ворот видал, — значит, из внутренней службы безопасности заповедника). Сердце екает. Что-то гадкое случилось. Определенно. И гадкое с большой буквы «Г»!
— Что?
— Вот!
У Саши забинтован большой палец левой кисти. Забинтован качественно, но и кровотечение сильное, пятно на повязке расползлось.
— Крыса укусила. Я полез наверх, на павильон, взялся рукой, а там мягкое. Отдернуть не успел — она и тяпнула. Я рукой как тряхнул, она и улетела куда-то… Крыса… Большая такая… — говорит Саша монотонно, деревянным голосом.
— Ясно. Давно?
— Ну минут десять прошло…
— Ладно, ничего теперь не остается, как надеяться. Кровотечение сильное было, — может, и обойдется. — Это хорошо, что я навострился врать не краснея. Помогает. «Врач» — от слова «врать»…
Но ни Сашу, ни Николаича это как-то не убедило.
— Продолжаем по плану, — говорит жестко Николаич, — теперь зачищаем от жирафятника. И двигаем к белым медведям. Руки не распускать, носы не совать! Хватит с нас… — Он осекается. Саша, бледный как простыня, мрачно смотрит на старшого. — Смотреть в оба глаза! Тут пошли хищники, а это вам не уточки с павлинами! — так же жестко заканчивает Николаич. — Не спи, пока живой — действуй! Ракету!
Саша встряхивается — словно тогда, когда в поликлинике послушал под дверью, как ходит в кабинете его умерший отец, — и начинает навинчивать на сигнал охотника мортирку с зеленой ракеткой.
Бумс! Маленькая зеленая звездочка вспархивает в серое небо… Что-то сегодня день зеленых ракет…
Ага, вон оно что. После того как прошла ударная группа, на позиции выкатываются ребята в оранжевых бейсболках. Ага, группа поддержки. Нет, две — в двух местах кепки видны.
— Двинули! Доктор, зад смотришь!
Ну вот, как всегда. Наверное, скоро буду привычно ходить задом наперед. Сзади я вижу, что в административном корпусе у входа есть люди. Много. Но все мертвые, и двери закрыты. А стеклопакеты им не прошибить — силы не те.
На мое разумение, движение тут получается неудачным — как бы нам друг другу перекрестный огонь не устроить. Сейчас же встречь снайперам пойдем на директрису. Но в плане тактики тут поумнее меня народ собрался. После того как Николаич убеждается, что между клеток хищников и у белых медведей зомби не осталось, он оставляет часть группы на месте, а сам с командой из своих ветеранов возвращается на исходную, по уже очищенной дороге — в угол к Ильясу. Там Саша плюхает в небо красной звездочкой. И компания теперь проходит по другому катету. Видно, что зомби и впрямь идут на выстрелы — если первоначально группа зачистки положила не менее двухсот мертвецов, то теперь на всей остальной территории попалось всего шесть зомби. Правда, за забором добавилось тех, кому сильно не повезло. Стоит практически толпа, пытаются залезть некоторые, но здесь заборчик — лев не перепрыгнет. Специально сделан.
Зачистку облегчает и то, что все павильончики и домики распиханы по периметру, а в центре находятся довольно хорошо просматриваемые площади. Замечаю, что, кроме Ильяса, никто с помоста не целится — остальные снайперы теперь встали и смотрят в бинокли. Николаич замечает мое удивление:
— Ильяс и над головой может стрелять, я ему доверяю. Как и Андрею. Вот других стрелков в деле не видал, поэтому пусть пока понаблюдают.
Почти без стрельбы проходим опять до входа. Чисто.
Теперь надо глянуть, заперты ли клетки и павильончики. Сегодня зачищать все не будем. Как нам сказали, задача на день — белые медведи. Их двое, должно мяса хватить на толпу. Некуда их девать, нечем их кормить и зомбо белый медведь никому не нужен. Тем более что он может не бояться ни льда, ни воды… Кто его знает. И экспериментировать не тянет.
Еще раз патрулями по четыре человека прочесываем зоопарк.
Чисто. Если кто и остался, то заперт. С этими позже разберемся.
К нам присоединяется Ильяс:
— Смотрю — не вижу: где же слон и гиппопотамы? И носороги?
— А нету. — Николаич лаконичен.
— Как — нету? А жрать кого?
— Начнем с белых медведей.
— М-да, не поохотится мне на слона с бегемотом. Теперь уж точно. Но может, носер какой встретится? — Видно, что Ильясу хочется покуролесить, повеселиться — отработали они с Андреем на отлично. — Да что вы все как поиметые? Что случилось-то?
— Сашу крыса укусила.
— А! — Веселье у Ильяса как сдуло.
В крепость возвращаемся без воодушевления. Дарье пока решили ничего не говорить.
В штабе, как это ни странно, обстановка нормализовалась. Видимо, переговоры прошли нормально. Каптри сидит тут же, разговаривает по телефону. Нас спрашивают: хотим ли мы галет и мясорастительных консервов? Николаича явственно передергивает. Нет, не хотим. Я тоже не хочу — ел я эти галеты. По твердости они превосходят фанеру. Раза в два. Размягчить их можно, только положив на раскаленную печку. Тогда они становятся мягкими, но горячими — в рот не взять, не то чтоб жевать. На зубах шипят. А как чуток остынут, становятся еще тверже. Сам бы в это не поверил, но убедился. Потому, когда читаю, что алмаз — самое твердое вещество в мире, сомневаюсь. Это они наших галет не пробовали.
Докладываем, что территория зоопарка вчерне зачищена. Можно приступать к медведям. Вызывают Павла Ильича — организация службы грузчиков на нем. Он же и за эвакуацию отвечает. Сейчас как раз первую партию отправляют — по одному гуськом, чтоб лед не просел. Женщины, дети и пятеро «расписных» (уголовников в татушках — по личной просьбе Михайлова) — всего числом двести двадцать человек. Столько в баржу поместится. Идут к пришвартованной к ледовому полю барже и залезают внутрь. Судя по всему, должны бы уже и погрузиться.
Точно. Слегка запыхавшись, прибегает зам по тылу. Видно, что он в сомнении.
— Блатные что-то очень веселые были, не нравится мне это. И вежливые стали перед посадкой. Что не нравится еще больше.
— Экипаж в курсе, вооружен, естественно. Перепрыгнуть с баржи не получится — канат буксирный достаточно длинный. А там патруль встретит, — спокойно говорит каптри. — Есть уже опыт общения с этой публикой.
— Похоже, что Змиев не очень утруждает себя толерантностью и гуманизмом? — ехидствует Овчинников.
— Почему же. Утруждает. У нас вчера на Якорной площади была демонстрация правозащитников. Так не поверите, ни одного не повесил.
— Правозащитники? Серьезно? И с какими лозунгами?
— Долой сталинизм! Фашизм не пройдет! Ну и так далее.
— И чем кончилось?
— А к ним пара зомби на шум пришли. Дальше не знаю.
— Ясно. Павел Ильич! Охотничья команда вчерне зачистила зоопарк. Можно направлять людей за мясом.
— Наверное, не сейчас. Медведей же разделать надо? — Видно, что разделка медвежьих туш незнакома Павлу Ильичу, и он немного теряется.
— Так ведь и вам грузчиков собрать время нужно?
— Нет, они у меня готовы. Есть-то охота. Сейчас у нас на довольствии получается четыре тысячи шестьсот шестьдесят семь человек. Двести двадцать шесть эвакуировали, за счет того что дети меньше места занимают, итого — четыре тысячи четыреста сорок один едок. У пары тысяч пока есть что кушать, а остальные прибежали кто в чем и без ничего. Галеты сейчас раздаем, позже мясо подоспеет.
— А готовить где? — влезаю я.
— Все имеющиеся мощности работают — на Монетном дворе, в Трубецком бастионе, в Артмузее и в кафе на Иоанновском равелине. На любой точке, где готовить можем, готовим без перерыва — в том числе и на кухнях в жилых домах на Алексеевском. Открытую кухню сложили в горже Государева бастиона — вмуровали прямоугольный котел на триста литров, сварили сегодня из нержавейки. На дрова пускаем все негодные стройматериалы, нашли тут завалы — на пару дней хватит. Расконсервировали кухни двух ресторанов на дебаркадерах, но там, хоть начарт и прикрыл огнем, боюсь, что долго не усидим: зомби идут от жилого района — беженцы привлекают, вот они и увязываются. Ну и в ресторане «Летучий голландец» несколько человек персонала оказалось — тоже помогают. В общем, тысячи две прокормить можем. А с четырьмя — с голода сдохнуть не дадим, но и только. А без помощи извне и этого не выйдет. Я просмотрел проспект зоосада — дней на пять там запасов, — деловито отвечает Павел Ильич.
— Может, прекратим прием беженцев? — сомневается Овчинников.
— И как вы себе это представляете? Пока люди видят, что у нас творится, в основной массе готовы потерпеть. Тем более что отправка первой партии эвакуированных очень воодушевила. И как будем отбирать? По какому критерию? По полу — маму с дитем пустим, а папа — шагай отсюда? Нас порвут на мелкие тряпочки. По профессии?
— А если не ограничивать, то скоро тысяч десять наберется. Что тогда?
— Пасечник нам нужен?
— В каком смысле?
— В обычном. Пасечник.
— Не понимаю вас.
— Да все просто — заслуженный пасечник. Из Башкирии. Сюда за каким-то хитрым оборудованием прибыл. И что с ним делать? Про пчел знает все, более ничего не умеет. Сейчас дрова пилит. Для кухни. Весной обещает развернуть производство меда, только б пчел достать. Но обещает, что и это может. И подобных — на каждом шагу. Если выгоним сейчас, как бы потом локти кусать не пришлось.
— Ладно, человеколюбы. Нам бы сюда Христа — он, помнится, несколькими булками и рыбами пять тысяч человек накормил… Идем по курсу, а там будь что будет. Хорошо, еще порядок обеспечивается, — заканчивает обсуждение полковник.
— Комендантов районов назначили, патрули помогают. Начарт молодцом. Без помощи гарнизона совсем бы кисло было.
— Добро. Давайте медведей к столу.
Выходим вместе с Павлом Ильичом. Тянет меня за рукав:
— Медведей там и без вас застрелят и разделают. Организация медпункта важнее.
— А карточки ввели?
— Еще не успели. Но питание гарнизону и командам грузчиков ведется отдельно. Детей на Трубецком кормят. Как там в Кронштадте, будут помогать?
— Надеюсь, что да.
К нам подходит тот седой сапер:
— Моряки предложили взрывами оторвать часть ледового поля, чтоб было проще вести погрузку-разгрузку. При взрыве будет оглушенная рыба. Конечно, из Невы сейчас рыба не деликатес, но жаль будет терять, может, еще и пригодится. Выберите по спискам своим, нам бы бригаду рыболовов собрать. И желательно ловить рыбу не в зоне действия сортира.
Я не выдерживаю и влезаю:
— Отличный люфтклозет! Прямо памятник дивизии «Генрих Геринг»!
— Действительно, проект типовой немецкий. Только Геринга звали Герман.
Оп! Вот афронт! Знаток тоже нашелся! Седой улыбается:
— Но память Гиммлера тоже можно почтить. Именно таким способом. Так что официально будем называть сооружение «Люфтклозет имени Генриха и Геринга».
— Наберем вам рыболовов. Когда рвать будете?
— Через полчаса.
— Договорились!

Среди всех беженцев оказываются три медсестры. Да еще одна из медпункта в Монетном дворе. На людях держится высокомерно, но когда на минутку остаемся одни, признаётся, что боится — в Монетном все работали здоровые, диспансеризацию проходили регулярно, и вся ее работа была достаточно простой. А тут… тут может быть все, что угодно. Действительно, если периодически возникающие истерики лечат уже показанным ранее способом, то и серьезные случаи есть. Люди действительно помирали. Похоже было на пару инфарктов и тяжеленный инсульт — у нестарого еще мужика нарушилась речь, половина лица обездвижилась, отчего он, косноязычно утешая и улыбаясь половинкой рта, еще больше напугал свою семью… И буквально через минуту умер. Люди, кроме его семьи, шарахнулись в стороны и вон из куртины. А домашние еще пытались его трясти и оживлять, но тут на крики прибежал патруль. И очень вовремя — успели застрелить обращенного в последний момент.
Рассказываю медсестрам о контакте с 36-й больницей. Говорю, что большей частью буду с разведгруппой, это сейчас важнее. Они понимают, ситуация с едой катастрофическая и без поставок в крепости начнется голодуха, а у многих питерских страх перед голодом генетический — родичи тут голодали. В городе и в 1920-е годы было очень голодно, даже умирали от недоедания. Не зря Кронштадт восстал. И в 1940-е годы, в блокаду…
Предлагаю двум сестричкам обойти помещения, посмотреть своими глазами: что, где, как обстоит. А медпункт надо устроить в доступном месте. Пусть глянут, может быть, найдут что подходящее… Одновременно с помещением постараюсь решить вопрос и с питанием.

…В нашем «Салоне» только Дарья и Сергей. Николаич ненавязчиво оставляет все время кого-нибудь из наших, и у этого сторожа оружие постоянно под рукой — готовое к применению. У нас есть излишек оружия, и потому арсенал должен охраняться. На всякий пожарный случай. А излишек вызван тем, что Николаич не является сторонником применения в разных ситуациях одного и того же оружия. По его мнению, универсальность — миф. Кроме того что у нас тут складировано оружие и боеприпасы, так еще много чего ценного разного есть — от продуктов до моих медикаментов.
Группа оказывается все еще в зоопарке. Перед дырой в заборе сталкиваюсь с неспешно шествующим Андреем. Приветствуем друг друга. Отстрелявшись, он еще раз в бинокль тщательно проверил территорию и, не обнаружив больше ничего подходящего для отстрела, пошел на соединение с основной командой.
Он не рвется общаться, я тоже загружен всем свалившимся, и потому мы молча, но посматривая по сторонам, подходим к вольеру с белыми медведями. Ребята уже застрелили обоих зверей и сейчас активно снимают шкуры и разделывают туши. Медведей пристрелили не в воде бассейна, и потому работа идет достаточно быстро.
Андрей моментально замечает, что тут что-то не слава богу.
Спрашивает меня.
Отвечаю.
К моему удивлению, вместо того чтобы так же понуриться, как остальные члены группы, Андрей уточняет:
— А какая была крыса?
— В смысле? Пасюк, наверное, Раттус норвегикус, хотя тут и занзибарская какая-нибудь может оказаться.
— Я не об этом. Живая или уже обернувшаяся?
— Не знаю. Мы как-то не подумали, что она может быть живой.
— Живые кусаются тоже. Меня кусали.
Кажется, не зря я сегодня насмотрелся на зеленые ракеты. Может быть, не так все страшно.
Спускаемся вниз. Оторвав команду от работы, спрашиваем Сашу, какая была крыса. Живая или нет? Задумывается, но не может сказать точно. Однако вижу, что порозовел и не такой понурый стал. И остальных вроде б тоже отпустило. Теперь только время покажет.
— Живая тоже не подарок, — замечает тем временем Андрей, — укус опасен. У меня лихорадка была потом. Пенициллином лечили.
Но для всех — и для меня — это уже кажется пустяком.
Правильно. Если б не постоянные мысли именно об обернувшихся крысах, о разнесенной при мне выстрелом дохлятине, возможно, я тоже подумал бы как Андрей. Но если бы да кабы, то во рту б росли грибы. Конечно, веселиться рано, но всех словно отпустило.
Николаичу кто-то звонит. Он дает добро на «выдать пару резиновых лодок и сетку помельче. И сачки тоже». Поясняет нам:
— Сейчас будет дадан. Саперы делают удобные подходы для барж. Потом рыбу соберут.
— Да куда ее, из Невы-то? Неужели жрать?
— В крайнем случае и жрать. Все лучше, чем друг друга. А вообще, тут у Петропавловки одно из самых мощных нерестилищ корюшки. Меньше будет всяких ершей, больше будет корюшки. Так что нам хуже не будет.
— До корюшки-то еще долго.
— Ну не так, чтобы очень.
При этом мишек довольно споро освежевывают и разделывают. Кусищи мяса складывают рядом. На шкуры определенно есть виды — хоть и весенние, не шибко хорошего качества, но сохранить надо обязательно. Слышу, что рассуждают о каких-то отмоке и нажорах и о том, что нужны бура и уксус…
Под охраной являются два десятка мужиков-грузчиков и тащат еще кровоточащее мясо в крепость к поварам. Иду вместе с ними. Теперь уже как-то оформилось в голове, что нужно при организации медпункта. Выработалось нечто среднее между батальонным и школьным. Надо бы написать тезисами.
На улице слышим странный шелестящий звук: чах-чах-чах-чах…
— Саперы лед рванули. Скоро придет «Треска» с баржей, на этот раз быстрее справимся. Может быть, удастся и с грязью на территории музея разобраться. Мы объяснили публике, что эвакуировать будем из тех районов, где чисто. Свиней, дескать, в Кронштадте принимать не будут. Не на всех подействовало, но мусор стали собирать.
По разговору с Павлом Ильичом получается, что лучше всего для медпункта выделить комнатку в Артиллерийском цейхгаузе: там и первичный прием беженцев, и осмотр, если что, рядом — очень к месту. Говорю, что вообще-то для медсестер надо вменить и контроль за приготовлением пищи. Задумывается. Потом соглашается — кухонь много, а нам тут вспышка токсикоинфекции ни к чему. Идем смотреть комнату. Там сложено какое-то добро в ящиках, явно музейного характера. Некоторое время хранитель думает, потом решает, куда это переправить.
Тут его отвлекают. Прибыло два «хивуса» с базы МЧС — привезли какую-то еду.
Он уходит принимать харчи, а я прикидываю, что получается из комнаты. Получается, что места хватит. Нужен стол, стул и кушетка. Лампа. Ширма. Медикаменты попроще, чтоб всякая возможная шелупонь не искала там себе кайф…
Теперь надо разобраться с медикаментами. Взять для Саши тетрациклин. Пусть лучше расстроит себе кишечник дисбактериозом, чем мне потом корячиться с содоку или стрептобациллярной лихорадкой. Надо же, помню еще…
У нашего «Салона» ждет парень, тот долговязый, с первого этажа, в квартире которого мы устраивали свою первую засаду. Просит фурацилина — глотка разболелась. А ему все равно ночь сидеть, так что будет время полоскать.
Спрашиваю, что не спит ночью-то. Оказывается, он и еще пара таких же компьютерщиков перекачивают из умирающего Инета все, что может оказаться полезным. Вот ему задачу поставил Овчинников — сделать скриншоты с Викимапии-беты. Спутниковая съемка явно будет востребована. Конечно, четко получается не так чтобы много, но город, пригороды — все это нужно. Водная система. Вот он и корячится. Выдаю ему йодинол и фурацилин. Спрашиваю, как кормят. Кормят хорошо, мама все же здесь, но вот глянул он в «Линейку», а там последний из клана прощается со всеми. Кончился их клан, и вообще, по всему судя, и остальные кланы тоже. Только неписи и остались. И в «Линейке» мор пошел…
Вот надо же…
Начинаю копаться в медикаментах. Заглядывает Демидов, он же Свин Домашний. Мокрый по пояс. Он, оказывается, был отряжен с лодками-сетками к рыбакам. Доволен до невероятности: и на взрывы посмотрел, и рыбу ловил, и в воду угодил — все тридцать три удовольствия. Рыбы оказалось небогато — ведра четыре. Но мужиков как прорвало, теперь на льду сидят человек двадцать — ловят.
Демидов неприлично ржет — вспомнил, какие физиономии были у наших знакомых эмчеэсовцев. Они только прибыли, а тут — рыбаки! Спасателей аж перекосило: они ж задолбались ежегодно этих чудиков с льдин спасать… Теперь ребята из МЧС уверены, что часть зомби неопасна для людей — будут сидеть на льду и ловить рыбу когтями, такое рыбацкое упорство и смерть не одолеет. С собой Демидов притащил только мокрую сетку. Остальное рыболовное добро по разрешению Николаича рыбакам оставил. Не успел все рассказать, как явилась на голоса Дарья и погнала охламона переодеваться в сухое.
Из спешно перекиданного в мешок получается уже неплохой набор медикаментов для медпункта. На первое время хватит. Двигаю к Артиллерийскому цейхгаузу — он напротив Гауптвахты. Интересное дело, уже вижу хвост народу и понимаю почему — кто-то из помощников хранителя нарисовал на картоне красный крест и написал «Медпункт». Вот народ и попер. Три медсестры, героически используя единственный термометр и уворачиваясь от мужиков-грузчиков, вытаскивающих ящики с музейным добром, уже начали прием. Сумка оказывается куда как к месту. Пока корячимся в поте лица своего, нам притаскивают стол и стул. Уже хорошо. Надо бы вести записи, но пока никак. С трудом удается принять толпу. В основном здесь результаты стресса, как и положено в такой чрезвычайной ситуации. Но есть и несколько очень подозрительных на воспаление легких больных, с десяток гипертонических приступов, трое явных диабетиков, а инсулина у нас нет.
И еще четверо беременных на разных сроках. Их я собираю кучкой и отвожу к «хивусам». Те еще на месте и соглашаются закинуть теток (одна, правда, несовершеннолетняя) в Кронштадт, да и на больных согласны — после того как успокаиваю, насчет того что заразных среди них нет…
Мне тут только выкидышей не хватало, а такое в подобной ситуации частенько бывает. Договариваемся, что тетки соберут свои вещички, возьмут сопровождающих (таких всего четверо набирается — трое с одной, мама с другой беременной). Две пузатые совсем одни оказываются. Паршиво. Ну да насчет беременных сегодня утром был отдельный разговор, и принимать их будут без вопросов. Вероятно, кончилось время абортов. Теперь каждую будут уговаривать доносить дитя до родов.
Попутно эмчеэсовцы хвастаются тем, что им лично Николаич притащил здоровенный кус парной медвежатины и кусок печени. С едой у них пока на базе вполне благополучно, но отведать белой медвежатины они бы и раньше не отказались. Очень уж любопытно. Предупреждаю, чтоб на печенку не налегали особо — у белых в ней витамина А настолько много, что отравиться легко. Это им Николаич уже говорил, так что они в курсе. Знакомый водила, тот, которого учили обращаться с наганом, вдруг вспоминает, что у них в части «мясом белого медведя» называли толстые куски жира в супе. Забавно.
Еще узнаю, что с Канонерского судоремонтного в Кронштадт прибыли делегаты, — правда, не сами, а военморы им пособили, отстреляв пару десятков мертвяков. Так этим делегатам на двести с лишним мужиков, которые там сейчас на Канонерском сидят запершись, выдали сотню японских винтовок и по обойме на винтовку. Мужики чуть не плясали от радости, хотя винтовочки мурзаного вида. Ну понятно. Крепость — она и в Африке крепость. Тут вон кронштадтские даже на крепостные пулеметы расщедрились.
Не понимаю, что за крепостные пулеметы?
Оказывается, что совместными усилиями к тем самым «гочкисам» создали станки — весом мало не под сто кило, разбираемые на три части и с кучей прибамбасов. Таким образом, монетодворские вместе с артмузеевскими обеспечили внятную фиксацию пулемета на станке и при помощи винтов наводки добились точности стрельбы, которая всех удивила при пристрелке. Теперь пытаются еще и оптику приделать, но пока не выходит, а то получатся снайперские пулеметы. Один такой теперь стоит на выступе Алексеевского равелина и прикрывает огнем мост в крепость, сортир имени Генриха и рестораны-дебаркадеры. А другой — на Меншиковском бастионе, куда неугомонный начарт со своими гарнизонными (он из беженцев еще народу набрал, и люди из музея помогали) пару пушек времен Наполеона приволок. Опробовали выстрел каменюками: долбанули в Неву — и остались довольны результатом. Боялись, что станок рассядется или колеса треснут, но обошлось. Хоть одноразовые практически пушки (некогда их перезаряжать будет, случись что), но весьма полезными оказаться могут.
Напоминаю ребятам из МЧС, чтоб присматривали в дороге за больными. По-моему, они даже обиделись — это они и сами прекрасно знают. Обучены же. И всего, что касается сопровождения больных и раненых, они в курсе. И рвотой захлебнуться потерявшему сознание не позволят, на бочок повернут, и жгут свалившийся заметят, и успокоят боящихся — плавали, знают!
Возвращаюсь в медпункт. Объявляем пациентам, что на проветривание пятнадцатиминутный перерыв. Начинают ругаться. К счастью, вскоре переругиваются уже друг с другом, про нас забыли. Действительно, нервный народ стал, заводится по пустякам.
Не успел начать речь — настойчивый стук. Открываю — знакомое лицо, причем встревоженное, — отставник из состава Артмузея. Один из тех троих, которые меня в Зоопарке охраняли. Теперь, правда, уже с ППС на ремне.
— Доктор, тут ситуация может быть очень паршивой!
— Что случилось?
— Я сейчас говорил с сотрудниками МЧС. Им ваш командир выдал кусок медвежьей печени. И у нас в Артиллерийском тоже. Я по дороге спросил у Охрименко — гарнизон тоже печень получил.
— Ну да, я слышал. А в чем беда-то?
— Я служил на Крайнем Севере. Так нам внушали, что печень белого медведя есть нельзя. Отравишься витамином А. Там его столько, что нельзя печень есть! Мы же отравимся все!
М-да, я слыхал, что печень МОЖЕТ быть вредна…
— Вас как зовут?
— Павел Александрович.
— Павел Александрович, вы точно уверены?
— Мы печень медвежью не ели. Но плакаты висели, и я это точно запомнил. Мол, все можно есть в СССР, кроме печени белого медведя и мозга крысы.
— Хорошо, что предупредили, давайте сходим к нашему старшему.
Николаич как раз пришел в «Салон». Обращаемся с этим вопросом к нему.
— Если сожрать грамм двести жареной печени, то да. И голова будет болеть, и с животом будут нелады. А вот грамм по десять — пятнадцать в день — самое действенное шаманское лекарство было у северян. Куда лучше бубна с плясками. Вот вы и посчитайте, сколько получается, если поделить две печени медвежьи на пару тысяч человек. В МЧС пошел кусок грамм на двести, в Артмузей — чуток побольше, в гарнизон — полкило. Так что кроме пользы — никакого вреда.
— Но у нас же и плакаты были, и учили нас как следует, то есть грамотно.
— Да вы найдите такого нашего офицера, чтоб он стал с десятью граммами пачкаться. А если по-нашему навернуть полкило печенки, отравление будет точно. Да и вы, наверное, после тысяча девятьсот пятьдесят шестого года служили?
— Да, после…
— А в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вышел запрет на охоту на белого медведя. В Красной книге это животное. Так чтоб и соблазна не было.
— Гм… Тогда жаль, что устроил ложную тревогу.
— Нет, Павел Александрович, лучше двадцать ложных тревог, чем травануть всех боеспособных. Потому спасибо вам от медслужбы за бдительность! — Это я перевел дух.
— Ладно вам…
— Доктор тут прав совершенно. К слову, после хорошей прожарки витамины сильно разрушаются. Так что в жареной печени можно считать дозу вдвое меньшей, — добавляет Николаич.
Расходимся довольные друг другом.
А я лишний раз вспоминаю незабвенного Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, известного больше как Парацельсиус, и его аксиому, что яд и лекарство отличаются только дозой при употреблении…
Саша получает ударную дозу тетрациклина и идет спать на первый этаж — на склад.
Дарье Ивановне никто ничего не говорил, но, по-моему, она сама все поняла. Вид у нее озабоченный. Хотя ужин готовит.
Николаич тем временем выкапывает из оружия длинную винтовку. По-моему пневматическую. Только здоровущая.
— РСР Logun Axsor. Калибр 5,5 мм. Вот говорил я, что Витька умный, умный, а дурак! Я сильно удивился, что он ее не взял. Интересно, как он там будет на зайцев охотиться с двенадцатым калибром и картечью… Ну да его дело. Я хочу сходить туда, где зомби у решетки зоопарка толпятся. Утку, кошку, собаку такая машина валит. Возможно, что и зомби свалит. А если не свалит, то надо проверить: без глаз как они будут себя вести. Закончите с медпунктом, подходите, я буду у входа.
В медпункте уже все четыре медсестрицы трудятся — и очередь почти закончилась. Но треть сумки опустела. Радоваться особо нечему — завтра будет то же самое. А запасов у меня не вагон.
Когда заканчивают прием, узнаю первым делом, кто и где из сотрудников устроился. С сестричкой из Монетного двора ясно — она перебралась в свой медпункт и живет там.
Две медички с семьями — одна в Кавальере, а другая в Секретном доме. У четвертой самое худое жилье — в неотремонтированной Екатерининской куртине. Пришла с последними беженцами — места и нету. Да и вещей не взяла, только сумку с бинтами и медикаментами захватила. (Это ей плюс. Наш человек!)
Для начала решаем, чем будет заниматься медпункт. Озвучиваю тот гибрид, что получился из смеси школьного и батальонного медпунктов.
1. Оказание первой помощи пострадавшим.
2. Выявление и профилактика инфекционных заболеваний.
3. Контроль за сансостоянием территорий и помещений.
4. Контроль за приготовлением и качеством пищи.
5. Выявление и подготовка к эвакуации тяжелобольных.
6. Обучение публики азам профилактики и оказания первой помощи.
Пока прикидываем зоны ответственности и контроля и расписание смен. Чтоб одна медсестра обязательно находилась в медпункте.
Та, которая пришла с сумкой медикаментов, вспоминает о педикулезе. Включаем борьбу со вшами в расписание задач.
Спрашиваю, какие вопросы и пожелания.
Та, которая вспомнила про педикулез, просит выдать ей оружие. Вторым пунктом просит разрешения остаться в медпункте. За это берется вести ночное дежурство, но с правом сна. Не вижу причин отказывать. Попутно прикидываю, чем бы ей из одежки помочь. Похоже, что на ней надетое и есть все ее имущество. А еще надо бы раздобыть кушетку или койку.
Договариваемся, что, если не будет ничего важного, встречаемся завтра вечером — часов в восемь вечера. Обменяться информацией и в случае чего принять нужные меры. Если что важное, обращаться ко мне.
В зоопарке у перекрытого входа вижу кроме Николаича еще и Андрея с Ильясом. Володька неподалеку осматривает клетки.
За забором валяется уже с десяток упокоенных. Винтовка хлопает тихо, зомби на нее не реагируют, а вот вид троих живых их привлекает. И похоже, их привлекают тела упокоенных. Во всяком случае, уже несколько пристроились и жрут.
— При попадании в голову валится один из трех. Все же мощность маловата. А вот без глаз они куда хуже начинают ориентироваться.
— Не боитесь, что прикормите?
— Боюсь. Но если они догадаются толпой пойти к берегу, то вполне могут забраться в эти рестораны-дебаркадеры. Тот же «Летучий голландец» сплошняком остеклен, в случае чего недолго простоит. А там, не ровен час, и по льду попрутся — в ту же «Герман и Генрих».
— Саперы сегодня толковали о подрыве льда в Кронверкской протоке.
— В протоке-то подорвать можно. Но все равно в случае их выхода на лед остается еще полно мест для подхода. Пока нас спасает то, что от Невы холодом прет. Но они уже близенько. Мужики на воротах говорят, что к вечеру к нам люди по льду добирались — по набережной пройти трудно, подперли из кварталов. А отдельные на набережную выперлись.
— У египетских сфинксов сегодня, когда плыл на «Треске», целую толпу видел.
— Вот-вот. А на льду не попадались?
— Нет, на льду ни одного не видел.
— Странно, земля сейчас не теплее, чем лед на реке. Что-то их все же отпугивает.
— Ага. Во всех сказках нежить и нечисть текучей воды не терпит.
— Да, верно… Вот и не верь после этого сказкам…
Что-то вертится у меня в голове. Какая-то мысль, связанная с негромким хлопаньем воздушки… Что же я хотел сказать-то?
Рассказываю кумпанейцам о том, как приятели брата устроили засаду «на мертвеца». Рассказ встречен полным одобрением. И тут меня наконец осеняет.
— Надо бы нам начвора потрясти. У них есть пэбээсы к АК. Необходимо проверить, не получится ли оснастить наши АК. Пара бесшумных автоматов не помешала бы.
— Гм… А ведь, наверно, и ПНВ у них есть?
— На выставках видел. Сколько и можно ли их реанимировать — не знаю.
— Да, пожалуй, один АК-Б нам бы очень к месту был. Только боюсь, что за ПБС начвор из нас два литра крови выпьет.
— Это само собой… Но в конце концов, есть на что махнуться. И может, он и не такой уж скаредный — выдал же на зачистку зоопарка двести десять патронов для винтовок. Интересно, в Кронштадте есть патроны для АК-Б?
— А что, и патроны другие нужны? Просто семерка не покатит?
— Конечно нет. Там патрон специальный — и пуля тяжелее, и пороха меньше. Вот он и плюет с дозвуковой скоростью. Вообще-то сомнительно, что у мореманов такие есть. Но если есть, нам бы очень пригодился. Надо бы доктора сосватать, чтоб еще чего добыл.
— А что нам надо добыть? Я мигом!
— На букву Ф. То есть фффсе! Нам все нужно. Потому что мы вообще-то нищие. У нас только беженцев много.
— Может, что удастся выцыганить — мореманы хотят нас впрячь в спасение курсантов из Адмиралтейства.
— Ну впрячься-то мы с удовольствием. Нам подраться ночью снится, ага. И как они это предлагают сделать?
— Отгородить от арок Адмиралтейства набережную поперек — до Невы. А потом зачистить от тех зомби, что попадут в отгороженную зону.
— Делов на пять минут. Учитывая, что там машин битком и на Дворцовой и на Невском зомби как на Первомайской демонстрации, разве что без транспарантов. Как пальба начнется, так они и подтянутся…
— Это да… А что у нас с бронетехникой?
— Чинят. Стояли агрегаты лет сорок. Там небось вся резинка крошится при чихе. Да и пулеметов под них нет. А вот, похоже, Горюнова монетчики в боевой вид привели. Завтра будут опробовать.
— Ну что, Николаич, пойдем, а?
— Хорошо. Еще один эксперимент. Володя! Махмуд, зажигай!
Вовка вытягивает из полиэтиленового пакета бутыль из-под вина со свисающей из горлышка мокрой тряпкой. А, «завтрак анархиста»!
Аккуратно поджигает тряпку зажигалкой и, несильно размахнувшись, швыряет бутыль в зомби. Бутыль бьется о решетку и окатывает огненным дождем и лежащие трупы, и жрущих их мертвецов.
Удивительно, зомби замирают и таращатся на огонь. Те, которым досталось и потому они горят, ведут себя как дуболомы Урфина Джюса — пожилой дядька у самой решетки внимательно смотрит на свои горящие руки. На его изгрызенном лице маска сосредоточенного внимания. Интересно!
— Надо бы в следующий раз раздобыть у морских всяких фальшфаеров и ракет.
— Да, я не ожидал такого. Что угодно, но не это.
— Ладно, пошли домой.
…Ужин опять замечательный. Гречневая каша и ветчина ломтиками. Грог. Очень все это после холодрыги хорошо идет.
Наконец знакомлюсь с женами Николаича и Ильяса — до этого они возились с детьми в Трубецком. Оказывается, детишки очень хотят сходить в зоопарк. К моему удивлению, Николаич не разражается громовым хохотом, а задумывается. Я бы не отважился тащить детенышей в зоопарк. Хотя когда еще они этих зверей увидеть смогут.
Тех же львов, например Вовка, к слову, сегодня им медвежьи потроха закинул и воды залил. Тоже ведь жрать кошек придется. И больше львов в обозримом будущем не будет. А дети потом внукам будут рассказывать.
Но общаться некогда — для себя решил, что составлю компанию Дарье и Саше. Не то чтоб гуманист или еще что патетическое… Но мне бы было легче, если б со мною кто в такой ситуации остался.
Еще спрашиваю разрешения у Николаича взять для медсестры ТТ и патронов. Разрешает и выдает — уже чищеный. Видно, сторожа-часовые от нечего делать готовят оружие к употреблению. Также получаю какую-никакую одежонку из охотничье-рыболовных запасов под женский размер. И пачку патронов.
Медсестра еще не ложилась. Несколько огорчается от ТТ, — оказывается, привыкла к ПМ. Интересно, где успела? Но благодарит и за оружие, и за одежду. Хотя по лицу большой радости не видно. Знакомимся. Ее зовут Надежда Николаевна. Ну что ж, будем знакомы, Надежда Николаевна. Спрашиваю, как у нее с едой. Нормально. Ну ладно, раз нормально, спокойной ночи тогда, Надежда Николаевна.
У меня спокойной ночи не получается. Саша всю ночь мечется в жару. Дарья тоже не спит. Советует мне дрыхать, если что — она меня разбудит. Спать у меня не получается. Прекрасный звон часов Петропавловки, который мне так нравится днем, ночью просто выматывает, и я вскакиваю каждые пятнадцать минут от близкого дилибома. А каждый час дилибом еще и с перезвонами. Минуты на три с вариациями.
Когда я вскакиваю в 4.00, Саша синхронно со мною садится, смотрит на меня и заявляет:
— Голуби! Мерзкие птицы! Летающие крысы! Нелепое техническое решение. Ненавижу!
И валится со стоном обратно.
Дарья Ивановна проверяет его температуру старым материнским методом — прикоснувшись губами ко лбу сына.
— За тридцать девять!
Очень похоже. Плохо. Для лихорадки от крысиного укуса слишком рано…

У Виктора все спорилось в руках. Бункер моментально протопился, матрасы оказались сухими, и внутри убежища было чертовски уютно. Наверное, поэтому Виктор ощущал себя действительно счастливым. Досадно, что телевизор в этой глуши не посмотреть, но радио с Иркой они слушали. И судя по тому, как с уважением, а чуток позже и с обожанием девица смотрела на него, Виктор понял, что сейчас наконец до нее дошло, насколько счастливый билет она вытащила. Радиостанции исчезали одна за другой, новости, что оттуда передавали, могли бы ужаснуть, если б не тот факт, что от этих кошмаров отделяло минимум девяносто километров бездорожья и леса, озер и болот… Потому Виктор веселился от души, пересказывая своими словами готовившей праздничный ужин Ирке, что говорилось в наушниках:
— Дорогие слушатели нашего канала! Я, диджей Дряннофф, посылаю вас всех в жопу, потому что я скоро сдохну! Я сижу здесь уже третий день! Мне не добраться даже до сортира, потому что в коридоре — звукооператор и моя телка. Они подскуливают и царапаются в дверь, но я им не открою! Может, вам поставить что-нибудь послушать? Мою последнюю композицию «Дохлая телка ломится в дверь»? Слушайте, она отлично занималась любовью, а сейчас у нее нет половины морды… Меня тошнило вчера целый день, после того когда я на нее глянул. Такого даже под маркой не увидишь! И кому я это говорю? Мне уже два дня никто не звонит… Эй, слушатели, коровьи морды, свиные рыла! Позвоните!!! Я последний человек в этом доме… И на этой улице… Я уже не могу смотреть в окно, потому что там нет ни одного живого. В доме напротив был живой мужик. А сегодня он открыл окно, помахал мне рукой, рассмеялся от души — и вышел. В окно. Я видел, как его жрали. Его и сейчас жрут. Но я не дам им меня жрать! Для тех, кто слушает наш канал, ставлю шедевр Верки Сердючки «Все будет хорошо!». Я знаю, что это тупое гамно, но оставайтесь на нашем канале…
— …Израильские войска отошли на заранее подготовленные позиции в центре Иерусалима для перегруппировки. Кнессет продолжает заседание в связи с необходимостью решения насущного вопроса: может ли еврей стрелять в другого еврея, если тот настроен недружелюбно и немного умер? Депутат кнессета Ави Рвуль осудил неправомерные действия бывшего лейтенанта разведбата «Лисы Самсона» Рабиновича и выразил надежду, что этот негодяй, позволивший себе открыть огонь по соотечественникам среди бела дня, понесет наказание за окончательное убийство не вполне живых евреев…
— …Сегодня Ассоциация адвокатов США заявила, что в ближайшем будущем рассмотрит вопрос о защите прав альтернативно живых американцев. Известный адвокат Бирман заявил, что альтернативно живые американцы имеют конституционно защищенное право на альтернативную жизнь. Неслыханные по своей жестокости действия некоторых явно неадекватных вооруженных маньяков вызвали ожесточенный спор в конгрессе США по теме запрета на продажу оружия и боеприпасов.
Стрелковая ассоциация выразила решительный протест. Поп-дива Мадонна посвятила пришествию зомби свой новый альбом «Умри и танцуй со мной!».
Афроамериканский сенатор Мгебебуры Рабабыдла выразил озабоченность вспышкой расизма в южных штатах:
— Йоу, бразза! Эти снежки застрелили трех наших братьев! Порвем их белые задницы! Отфачим их белых сучек! Покончим с белыми обезьянами!..
— …уполномоченный представитель Европарламента Гвиридо Себевракуполупопалос выразил возмущение и озабоченность тем, что и в этом году мэр Москвы Лужков не собирается разрешить гей-парад!
— …Хамье Халява требует срочно рассмотреть прием Украины в НАТО… Командующий войсками НАТО Ван дер Схераливхофер считает, что вопрос о вхождении в НАТО Северной Грузии осложняется тем, что зомби недисциплинированно…
Обед был при свечах. Ирка расстаралась. А когда Виктор высунулся из люка покурить, то обалдел — в быстро сгущавшихся сумерках прямо перед собой он увидел силуэт здоровенного лося, стоявшего метрах в десяти, не больше. Замерев, Виктор показал Ирке знак «внимание» и сразу же большой палец, что означало «Охотничий карабин».
Почувствовав под рукой ствол и ложе, тихо подтянул карабин наверх и, убедившись, что он снят с предохранителя и взведен, медленно и тщательно прицелился.
Он был почему-то абсолютно уверен, что сегодня ему удастся все! Карабин коротко бахнул, и силуэт лося вихлясто осел на задницу и завалился, нелепо задрав заднюю ногу в воздух.
Посветив фонариком и удивившись, какой здоровенный лосяра ему попал на мушку, Виктор не удержался… И они практически тут же, прямо на убитом и еще теплом лосе, занялись с Иркой любовью. Точнее, занялись сексом, потому как особых каких чувств к Ирке Виктор не питал… Краешком сознания пыхтящий Виктор понимал, что это не от чувств, скорее первобытное ритуальное действо.

Утро четвертого дня Беды

Ощущение такое, словно я всю ночь сидел под колоколом. Слыхал, что колокольный звон обеззараживает местность вокруг, убивая микробов. Немудрено, я хоть и крупнее микроба, но чуть жив.
Саша по-прежнему спит. Он совершенно мокрый от пота, что еще больше меня тревожит. Дарья молча открывает глаза, как только я начинаю шевелиться. Бдит. Хотя если случится худшее, Саша тогда все равно из спальника вылезти не сможет.
Заглядывает Николаич. Оказывается, в крепости нововведение — в 9.00 теперь каждое утро собираются все начальники служб и докладывают об изменениях за сутки. Своего рода пятиминутка перед рабочим днем. Разумно, ничего не скажешь. Все получают информацию о делах в целом, чувствуют себя единым коллективом и прикидывают совместно, что дальше делать. Разумно.
Соответственно мы пойдем туда вместе — начразведки и начмедслужбы… Только вот зубы почистим. Кстати, с царского плеча комендант еще утром чаем угощает — чтоб все окончательно проснулись. С печеньем.
Спрашиваю насчет разгрузок, выдадут ли.
Николаич обещает сегодня же с этим разобраться.
За окном гулко бахает выстрел, тут же второй и многоголосый визг и крики. Николаич за шкирку удерживает меня и аккуратно выглядывает в окошко, соблюдая все правила маскировки.
Еще выстрел.
— Третий! — считает вслух Николаич, и тут же: — Четвертый! — Словно в ответ, сыплется несколько коротких очередей из ППС. — Пятый! За мной!
И выпрыгивает за дверь.
Кидаюсь следом. Площадь перед собором пуста. Валяются два тела — одно еще шевелится, другое неподвижно. Николаич галопом по прямой несется к раненому, я за ним следом.
Подхватываем под руки — молоденькая девчонка, легкая, худенькая.
— К стене собора, — командует Николаич.
Бежим туда. Когда добегаем, откуда-то сверху грохает новый выстрел.
— Сука какая-то с колокольни лупит! Из «лебеля»!
И действительно, сверху с колокольни вперемешку с выстрелами доносится матерщина и куски каких-то псалмов, причем язык знакомый, но не русский. На украинский похож, но и не совсем украинский…
Смотрю, что с девчонкой — из правого бока, где куртка разорвана выходным отверстием, сочится густо кровь, темная, с явным запахом желчи… Девчонка странно сипит и похрапывает, глаза закатились так, что видны только белки, изо рта и носа пузырится кровь… Очень все плохо: темная кровь с запахом желчи — прострелена печень, сипение и пузырящаяся кровь изо рта — прострелено легкое… Но где входное-то отверстие? Николаич стягивает капюшон девчачьей куртки — в районе левой ключицы торчит клочками бело-розовый драный синтепон…
Все. Никелевая французская пуля пробила девчонке грудную клетку по диагонали сверху вниз — от левой ключицы до печени справа. Разодрав, перемешав и контузив все, что там есть, — легкие, средостение, сосуды, нервы — и разодрав печень на выходе.
Как девчонка еще жива, непонятно.
И делать тут нечего. Даже если бы Военно-медицинская академия не погибла в первый же день — туда ломанули за помощью чуть не две сотни укушенных во время «Кошмара на Финбане», и потом там такое творилось, что подумать страшно, — но и там вряд ли смогли бы ее спасти при такой ране — девчонка не ранена, а убита! И я тут ничего сделать не могу. Словно услышав мои мысли, хрупкое тельце у нас на руках мякнет, обвисает и становится тяжелее. В промежности по потертым джинсам расползается мокрое пятно. Умерла, сфинктеры расслабились…
Николаич скрипит зубами и рычит:
— А ну-ка, взяли! Сейчас мы ему, суке, в мидель торпедку…
Подхватываем теплый труп на руки и вдоль стены бежим к углу собора.
— Николаич! Она сейчас обращаться начнет!
Старшой мотает головой: дескать, не мешай! Грохает сверху еще один выстрел.
И мы бегом бежим из-за угла ко входу в собор. Следующий выстрел раздается, когда мы заскакиваем внутрь.
Набившиеся в собор беженцы освободили метров десять пустого пространства — трое мужиков выламывают дверь на колокольню. Когда мы появляемся, они как раз ее выносят и опасливо собираются лезть внутрь.
— Дорогу! — рычит Николаич. И рычит так выразительно, что перед нами расступаются.
Проскакиваем в двери, немного поднимаемся по лесенке, и Николаич аккуратно опускает девчонку на ступеньки. Кивает мне. Скатываемся обратно, пока тот — стрелок с колокольни — не обратил на наш шум внимание.
Прикрываем за собой дверь, Николаич прикладывает к губам палец. Тихо!
Мужики вроде сообразили, что он задумал. Отходят от двери, и один из них наставляет на дверь короткий французский карабин. Кто-то из беженок начинает подвывать, но слышно, что соседки заткнули ей рот. В тишине особенно хорошо слышна странная смесь матерщины и псалмов, распеваемых наверху.
Мы с Николаичем встаем во входной тамбур. Аккуратно выглядываем. Очень бы не хотелось, чтоб кто-нибудь нервный влепил по нас очередь. Даже если и не попадет, все равно осколками толстенных стекол нас сильно порежет.
Несколько человек лупят с разных точек по колокольне — сверху сыплются кусочки штукатурки и сеет пылью. Псалмопевец огрызается. Когда я уже понимаю, что наш хитрый план не удался, о булыжники площади с грохотом брякается лебелевский карабин, а наверху псалмы сменяются яростным ревом. Ярость и ужас…
А потом рядом с карабином, издав мерзкий хряск, падают два тела.
Николаич велит трем мужикам проверить колокольню, но не особо высовываться, а то кто-нибудь сгоряча может влепить. Мы подходим к телам. Подбираю карабин. Надо же, не сломался.
Николаич стоит над трупами. Девочка добралась до своего обидчика, и он в ужасе выпрыгнул из окна колокольни вместе с вцепившейся в него обращенной. Так головами и воткнулись, контрольное упокоение не требуется.
Сбегается народ. Скоро собирается густая толпа. Перешептываются.
Прибывший комендантский патруль михайловцев начинает разгонять публику.
А мы идем в здание Гауптвахты.
На душе погано…
Пятиминутка начинается с опозданием минут на двадцать. Наконец руководство в сборе. Настроение у всех из-за ЧП подавленное. Чай, правда, разносят — не такой крутой, как в Кронштадте, но неплохой. И с крекерами.
Вспоминаю, что куча простого народу в крепости сейчас грызет те самые неразгрызаемые галеты, потом почему-то вспоминаю о булочках, которые, по версии наших дебилов-правдолюбов, возили Жданову из Москвы в блокадный Ленинград, усмехаюсь про себя. Хотя как ни крути, а начальство жрет слаще.
Правда, сейчас куча идиотов жует старую брехню, — еще геббельсовского разлива, что-де в германской армии все — и рядовые, и генералы — питались из одного котла и пайки у них были одинаковые… Ага, мне это особенно забавно слушать после практики в Германии — пришлось поработать с немецкими ветеранами войны в плане обмена опытом.
Когда профессор представила меня первому из этих пенсионеров, я думал, что он примется меня палкой лупить, как доктора из России. Тем более что у ветерана не хватало куска лобной кости и вся физиономия была сшита лоскутами. Но мне немец обрадовался как родному: он был тяжело ранен на Курской дуге, свои бросили, попал к советским медикам, и они его спасли…
Порассказывали мне тогда немецкие пенсионеры о равенстве в Германии много.
А недавно еще попалась информация о Сталинграде. Наши там были очень удивлены, что в армии, подыхавшей с голоду и где каннибализм был не редким делом, нашли много продовольственных складов с деликатесными харчами!..
К слову, от голода никто из старших офицеров и генералов 6-й армии Паулюса не помер…
Начинают слушания с меня. Докладываю, что организован круглосуточный медицинский пункт, вчера приняли в общей сложности триста двадцать пациентов, все выявленные беременные — числом четыре — и больные — семнадцать человек — отправлены в Кронштадт, который у нас будет принимать всю серьезную патологию. Потом попросил оказывать содействие медсестричкам в плане соблюдения чистоты.
Николаич поведал о новом методе «охоты на мертвеца», о странной реакции зомби на огонь и о том, что полагает сегодня зачистить зоопарк.
Павел Ильич вкратце сказал, что сейчас у нас на территории заповедника находится три тысячи шестьдесят пять человек, со времени начала эвакуации водой отправлено в Кронштадт тысяча девятьсот девяносто восемь, в основном женщины, дети и бесполезные в условиях крепости люди. Пришло же новых шестьсот двадцать два.
Поток беженцев иссякает. По рассказам, в домах еще осталось много людей, но выйти не получается — улицы запружены зомби, они торчат практически в каждом подъезде каждого жилого дома. С продовольствием в крепости стало полегче, медведи помогли изрядно. Сегодня весь день будут варить бульон из субпродуктов и костей медвежьих в «кухне-ванне», так что желающие могут подтягиваться. Кроме того, удалось заложить продукты на складирование — ко дню начала ледохода и усилению в связи с ним сложностей с доставкой по воде.
Неприметный майор очень коротко сказал, что сегодня охолощенный пулемет Горюнова будут опробовать после реставрации. Если реставрация окажется успешной, в тот же процесс запустят четыре ручных пулемета Дегтярева.
Затем выступил Михайлов: в плане комендантской службы все в целом обстоит благополучно, умерло в карантине семь человек, всего задержано двадцать два. Не вполне удается соблюсти чистоту, но совместными усилиями надеется справиться. Случились две драки, одна поножовщина без жертв. Сегодня с утра было ЧП, кто-то из гарнизона по неясным пока причинам открыл огонь с колокольни Петропавловского собора, выстрелил всего восемнадцать раз. Убиты им два человека — девочка из беженок и сотрудник заповедника, занимавшийся в тот момент размещением очередной группы беженцев; сотрудник комендантской службы легко ранен в руку в перестрелке. Сумасшедший стрелок ликвидирован Охотничьей командой, подбросившей ему на колокольню начавшую оборачиваться его же жертву.
Все несколько удивляются такому способу расправы. Седовласый мэтр вякает что-то на тему бессудной расправы и неуважения к мертвым, но никто его не воспринимает всерьез. Вероятно, его держат на манер предмета. А он ждет, когда ситуация устаканится, чтобы заявить о своих правах как относившегося к руководству ранее и достойно проруководившего всем, что тут проходило во время Беды. Такие страшно любят писать мемуары, в которых сладострастно дерьмом поливают всё и всех, кроме себя, великого. Надо бы его отсюда турнуть… Совесть нации новоявленная…
Начарт встает тяжело — его человек устроил такой тарарам, что стыдно людям в глаза глядеть. Такая ситуация, с которой знаком любой, руководивший людьми, — вроде и не виноват, а виноват.
— Про ЧП могу сказать, что, вероятнее всего, человек сошел с ума. Другого объяснения не имею. С убитыми он знаком не был.
— А я вас предупреждал, — тихо говорит майор.
— Да, предупреждали. Я собирался с ним поговорить, но не успел. Но в плане того что он ненадежен, потому что хохол, и тогда не был согласен, и сейчас. Какой он, к черту, хохол? — Охрименко переводит дух. — Вот я хохол. И мои предки оселедцы носили. А этот сукин сын гуцул, у них такой прически сроду не было.
— Я не это имел в виду. И вас хохлом называть не буду, потому что вы украинец. А этот выкидыш с колокольни — из протоукров. Интересно, где это он стрелять и укрываться научился, грамотно все делал. По военному билету-то он шофер. Из стройбата.
— Да ладно. Ну хохол и хохол. Вот отращу себе оселедец. Дело не в этом. Ну что мне сказать. И стыдно, и горько. Сроду у меня такого подчиненные не вытворяли. А тут на старости лет… В общем, прошу меня простить.
— Вас никто и не винит. Случайные люди, никакой проверки провести не получается, сгребаем всех, кого можем.
— Ну все-таки основная часть — проверенные люди. Сейчас совместный гарнизон крепости и Кронверка состоит из артиллерийской группы в восемь человек, пулеметной команды при двух станковых пулеметах, взвода автоматчиков и двух взводов стрелков. Территорию контролируем. Отдельное спасибо команде саперов — помощь своевременная и очень ценная. Сегодняшнее ЧП разберем внутри коллектива.
Охрименко тяжело садится. Видно, что переживает сильно. Порядочный человек, значит.
Наступает очередь военморпредставителя Званцева. (Николаич шепотом вспоминает, что была такая должность раньше: «замкомпоморде» — заместитель командира по морским делам. Те, кто рядом и слышали, посмеиваются.)
Званцев подтянут, четок и звонок. Эвакуировано водой две тысячи двести семь человек. Только что «Треска» с новой партией отошла. Доставлено в крепость водой двадцать шесть тонн груза — стройматериалы и продовольствие. Десять тонн продовольствия доставлено в расчете на перерыв снабжения по воде во время ледохода. Сегодня прибудут катера поддержки. Ожидается поставка оружия и боеприпасов. Также он сегодня же сообщит в базу новые сведения о поведении зомби. Завтра предполагается операция по деблокированию запертых в Адмиралтействе курсантов. Сегодня он просит у командования крепости откомандировать Охотничью команду на один день в Кронштадт для выполнения важной миссии.
— И почему мне нерадостно? — так же шепотом спрашивает меня Николаич.
— Потому, что ничего радостного нас там не ждет. Вряд ли нас зовут фазанов стрелять, — так же тихо отвечаю ему я.
Пока все слушают седого флегматичного сапера. Оказывается, кроме люфтклозета имени Генриха с Германом его команда развернула будки над канализационными люками, и в целом на кучу народа хватает сидячих мест.
Усилена защита на флангах крепости, сделаны предмостные укрепления и два помоста для снайперов. Пока не удалось полностью обеспечить защиту бензоколонки, потому что пришлось заняться производством разборных заграждений к завтрашней операции у Адмиралтейства. Вчерне укрепления готовы, надень работы еще осталось.
Заканчивает комендант. Просит всех усилить бдительность, чтобы не было повторов сегодняшнего ЧП. Просит Николаича выполнить просьбу базы. Просит остаться сапера. Просит остаться начарта. Всем спасибо, все свободны!
Отдаю Охрименко карабин. Мрачно забирает его и ставит к окну.
Выкатываемся со Званцевым.
— И что такого сладкого вы для нас припасли? — ядовито интересуется Николаич.
— Такую работу, которую не хотелось бы давать своим? — подхватываю я.
Званцев смотрит на нас удивленно:
— А что вы хотели от вышестоящего командования? Конечно, грязную, тупую и выматывающую работу. И скажите спасибо, что она не бессмысленна и не бесполезна, как обычно бывает.
— А, ну тогда все в порядке, а то мы уж испугались.
— Раз вы все понимаете, давайте где-нибудь поговорим с вашими людьми.
Где ж еще говорить, как не в «Салоне». Тем более что время завтрака.
Званцев приятно удивлен, что у нас его поят чаем и угощают сыром, варенными в шелухе яйцами и даже пиццей. Булка тоже разогретая и потому кажется свежеиспеченной. (Дошло и до нее дело — а на первом этаже как раз микроволновка.)
Я успеваю заскочить к Саше. Странно, дрыхнет без задних ног, температура спала, и в общем впечатления больного не производит. Ничего не понимаю. Правда, потливость видна невооруженным глазом, но это не то, что я видел у Сан Саныча.
Пока завтракаем, о делах не говорим. После завтрака традиционно уже все отдыхают «сидя на спине», чтоб «кусочки улеглись». Так, лежа, и собираются слушать боевую задачу, что для морского строевого офицера невероятно. А когда после завтрака Званцев пытается встать и вроде как на разводе зачитать боевую задачу, то встать не дают, и говорить ему приходится в позе отдыхающего римлянина — полулежа. Это его смущает, и он бурчит что-то про одалиску из гарема…
— Ситуация такая. Вчера ваши «расписные» и впрямь устроили праздник непослушания на барже — занялись грабежом, одну даму порезали и чуть не поимели пару девчонок. Остальные женщины оказались неробкого десятка и девчонок отбили. По прибытии на место этих блатных встретил усиленный патруль.
— Судя по голубиной кротости Змиева, вы «расписных» там и расстреляли?
— Так точно. Они сдуру оказали сопротивление, потом стали качать права, звать адвокатов и прокуроров. В ходе оказания сопротивления пытались порезать ножом одного из патрулей. И что прикажете с такими делать? И потом, после того как их угомонили, ни у кого не было желания везти их в больницу. Чтобы они не обратились, их пристрелили. В головы. К слову, большая часть эвакуированных встретила это с одобрением.
— Успокаивали, надо полагать, тоже автоматным огнем?
— И им тоже. «Расписные» совершенно растерялись — они ожидали, что мы с ними будем миндальничать, как в мирное время. Ан уже поздно было. В итоге одного, самого борзого, установили на перекрестке в виде дорожного указателя с табличкой на расписном торсе «За уголовщину — расстрел», остальные валяются неподалеку, и к ним активно идут мертвецы. Как и докладывала врач Кабанова. Штаб выделил два грузовика — их усилили и защитили дополнительно, в кунгах сделаны амбразуры. Задача: привязать к грузовикам свежее мясо и проехать по наиболее пораженным мертвецами кварталам.
— То есть тупой отстрел зомби?
— Так точно. Только для вас это отстрел, а для наших военнослужащих это не зомби, а соседи и родственники.
Еще в состоянии боя они могут по ним стрелять. А здесь надо проводить именно отстрел. Чистить город. Потому психологически это будет очень трудно. А возможности для психов у нас большие… Представьте такого же сумасшедшего, как стрелок с колокольни, только не с карабином, а с пушкой… Или на складе торпед и мин…
— А мы, значит, железные. И потом к нам будут предъявы всяких морально нестойких матрозов, что мы их мамочку порешили, а гордые морские офицеры будут брезговать с нами в одном поле срать.
— Это личная просьба коменданта Змиева. Поддержанная всем штабом. И лично мной. Если и найдутся чересчур щепетильные придурки, то единицы. Большая часть будет благодарна за помощь. А те, кто пытался разбудить в своих родственниках-мертвецах родственные чувства, уже в основной массе погибли.
— Говоря проще, этакая команда имени Дирлевангера. Для зачистки мирного населения.
— Нет, уголовники Дирлевангера ликвидировали живых женщин и детей. Это воинское преступление. Общепризнанное. Немцы их стеснялись. А мертвецов придется вышибать всем нам. Но легче это делать, стреляя по лично незнакомым мертвецам.
— Мы так потратим несколько тысяч патронов…
— Разумеется, работать будете с нашим обеспечением. По выполнении задачи получите снаряжение и оружие выше классом, чем то, что у вас сейчас есть. Кроме того, в ходе чистки отработаете ряд вопросов, связанных с поведением мертвецов.
— Ну что скажете, ландскнехты и дикие гуси?
— Чего тут говорить, — рассудительно отзывается Андрей. — Надо помогать.
Остальные соглашаются.
Николаич распоряжается всем взять на работу ППС.
Укладываю свою вторую рыжую ТКБ Приблуду к первой — такой же рыжей. Не любит Николаич универсальность. Впрочем, почему мы берем в этот раз ППС, мне понятно.
Что СКС Николаича, что мой ТКБ, что оружие Андрея и Ильяса рассчитано на полевой бой. Когда глубоко наплевать, куда и как полетит пуля, лишь бы зацепить врага в любое место его тела — винтовочные и автоматные пули наделают дел. ТКБ имеет дальность боя под километр. Убойность пули из «калаша» (а ТКБ — тот же «калаш» по своим параметрам) такова, что у нас под Питером случайный выстрел часового в эшелоне за полтора километра завалил садовода на участке. Наповал. Без всхлипа. Судмедэксперт была потрясена, когда у умершего вроде бы от инфаркта инженера обнаружила дыру в сердце и пульку с нарезами… На коже-то вошедшая на излете пуля оставила такую малую ранку, что все ее приняли за комариный расчес или ссадинку, каких много бывает у садоводов в разгар работ.
Потому, полагаю, на охоту в жилых кварталах, где совершенно точно есть и живые люди, Николаич обязал группу взять оружие в разы более слабое, то есть ППС. И целиться из кунга удобнее — ППС длиннее ТКБ, и пуля далеко не улетит и уж тем более не прошибет стенку или окно метрах в девятистах… Нам-то поставлена задача приманивать зомби на себя, поближе к кунгу. Тут дистанция детская будет. Да и отдача у ППС из-за компенсатора куда жиже, что тоже немаловажно.
Если есть возможность, то лучше подбирать оружие под задачу.
Получаю в лапы вороненый ППС-43. Легкий, прикладистый. Смазку с него уже сняли… В основном.
Впрочем, вижу, что Ильяс в придачу к ППС все же взял свою снайперку, заботливо укутав ее в непромокаемую ткань. Некоторое время набиваем магазины — решено взять по шесть снаряженных. Слыхал, что лучше набивать не все тридцать пять патронов в рожок, а поменьше, чтоб сберечь пружину, но Николаич машет рукой — и рожки набиваем под завязку.
Встречаемся с эмчеэсовцами как с родными. Печень белого медведя оказалась сладковатой, по причине мизерности кусочков толком не распробовали, а медвежатина понравилась. Протушили ее самым мощным образом из опасения всяких там паразитов, но и в ходе еды, и в ходе готовки мясо оказалось чистым. Ну да, в зоопарке же ветеринары смотрели.
Николаичу вручили такую же рацию, как у них, действующую и рабочую. Вроде как приняли нас в свою стаю. Про нашу зачистку сегодня знают и очень надеются, что и им перепадет от щедрот пяток-другой стволов. Те стволы, которые получили от нас, уже опробовали — к базе МЧС подваливали и зомби, и какие-то лихие люди. Зомби положили, лихих людей, не ожидавших автоматического огня, отогнали. От ППШ ребята в восторге — поливальная машина в миниатюре. Просто одноствольный миниган какой-то!
От участия в предстоящей резне мягко отговариваются тем, что их дело — возить, доставлять и спасать. Ну, в общем, да, из больницы позвонили — больных и беременных доставили мигом. К слову, впору себя хвалить — с диагнозами, в общем, все оказалось верным. Правда, один из диабетиков оказался симулянтом, но это уж никуда не денешься — вынужден брать слова пациентов на веру, когда ни документов, ни лаборатории…
В Кронштадте прямо на пирсе стоят два «газона» с кунгами. Окна и лобовое стекло защищены какой-то знакомой блестящей решеткой… Точно, это же тележки из супермаркета, только их разобрали! Так с виду выглядит прочно. На одном из кунгов грубо привинчен колокол репродуктора, проводок тянется в кабину. Встречает нас молодой коренастый старшина.
Представляемся. Старшина поедет водителем головной машины и будет предупреждать в репродуктор, чтобы живые жители обозначили свое присутствие вывешенными в окно яркими тряпками, световыми сигналами и телефонными звонками по номерам таким-то и таким-то. Будет сказано и о том, что сейчас производится зачистка территории от зомби и потому живым к машинам не приближаться.
В каждом кунге оборудованы места для стрельбы в четырех направлениях, правда, амбразуры пробиты грубо и наспех прямо в стенках кунгов. Есть и приятное — по ящику ППШ-41 и по три цинка соответствующих патронов. Ну да, и мы с собой взяли ППС и тож патронами запаслись, взяв с собой по шесть рожков каждый..
Николаич распределяет экипажи: меня, Андрея, Серегу в машину к старшине.
Он, Володя, Ильяс и Демидов — его сегодня решили взять в дело набивальщиком рожков — во второй машине. Там шофером какой-то молчаливый штатский.
Инструктаж простой. Едем колонной, из амбразур, направленных в сторону другой машины, не стрелять, стараться не попадать по окнам домов и все-таки смотреть, по кому стреляешь, — лучше погодить, чем подстрелить кого из местных живых, но обезумевших. Очередями лупить нежелательно, патроны все ж не казенные. Аккуратненько, короче говоря. Отрабатываем стрельбу одиночными. Результаты считаем.
Прогуливаемся пешком до перекрестка. У Макаровской улицы лежат в рядок четверо наших «расписных». Пятый то ли насажен, то ли примотан к железному штырю. Толстой проволокой ненавязчиво ему придали достойную позу — с высоко поднятой головой, широко открытым кривым ртом и правой рукой, показывающей на плакатик на груди. Впечатляет.
Ильяс замечает название канала, ухмыляется.
— Эй, док! Петровский — это кто?
— Канал Петровского дока — это не в честь медика. Док — это сооружение такое. Корабли ремонтировать, — покупается на ильясовское дуракаваляние старшина.
Андрей тем временем стреляет. Вокруг уголовников уже лежит с десяток упокоенных. К ним еще один добавился — молодой парень в синей куртке с оторванным рукавом.
— Не отвлекаемся, работаем! — прикрикивает Николаич.
Словно спохватившись, приматываем приманку за ноги к буксирным крюкам грузовиков. Рассаживаемся. Трогаемся.
Следующие девять часов занимаемся нудной, тупой и шумной работой. Колесим сначала по Макарьевской до упора, останавливаясь через каждые пятьдесят метров. Во время остановок мы отстреливаем идущие на запах свеженины организмы, старшина долдонит свои тексты. Зомби мало — тут вообще-то военные уже работали раньше. Доехав до упора, разворачиваемся, возвращаемся к Обводному каналу и потом колесим по Петровской, Ильмянинова, Мануильского. Тут зомби идут гуще. Выстрелы в коробке кунга звучат резковато, да и порохом вонять начинает все ощутимее. Приходится затыкать уши ватой, но это не шибко помогает. Меняем уже по третьему рожку.
Поворот на Интернациональную — здесь к зомби присоединяется колоритная струя мертвецов в белых халатах, зеленых реанимационных костюмах, в пижамах — тот самый многострадальный госпиталь… Они идут и идут, словно в тупой компьютерной игре — разного пола, разного телосложения, по-разному одетые, и молодые, и старые, но до одурения одинаковой походкой, словно одна и та же моделька, одна и та же программа, но разные скины…
Мы не знаем никого из продвигающихся к мясу, и потому для нас они однообразны совершенно, но я на миг представляю на моем месте кого-нибудь из местных жителей, который в этих одинаковых фигурах узнавал бы своих приятелей, соседей, родичей — и должен был бы их класть недрогнувшей рукой. Мне-то и то неприятно, а они для меня всего-навсего незнакомые соотечественники, которым не повезло и которые сделают все, чтоб не повезло и мне тоже.
Добираемся до улицы Восстания. Она идет по всему северному побережью Кронштадта. Длинная, как бесконечность. И такие же бесконечные вереницы и кучки покойников, бредущих в ловушку. Наконец поворот. Улица Зосимова, потом начинаем крутиться по кварталам. Красивый город Кронштадт — совершенно неожиданно стукает в голову. Отстрелял шесть рожков. У остальных то же самое. Связываемся со старшиной.
Через несколько минут стоим у того самого уголовника с плакатом. Тут открытое пространство. Рядом маячит патруль. Но осторожный Андрей предлагает все же проехать на пирс, а нам размять ноги, пока это можно.
Следующие пятнадцать минут проветриваем кунги, а то уже дышать там тяжело. Набиваем рожки, сами приходим в норму. Все в достаточной степени угнетены, один Свин Домашний в восторге и рад до невероятия такому приключению. Впрочем, оказывается, его вчера повысили в звание Кот-Рыболов за подвиги во время сбора глушеной рыбы.
Его все приводит в восторг, а несколько сияющих желтой латунью и розовой медью патрончиков он припрятал в карман. Мы посмеиваемся — завтра патрики уже окислятся и потускнеют. Но пусть порадуется пока. Через это проходил каждый, когда впервые держал в руке сияющий, словно золотой, патрон, консервированную Мощь и Смерть в таком сверкающем виде…
Прикидываем, сколько упокоили мертвецов. Оказывается, три тысячи четыреста одиннадцать…
Надо продолжать.
К вечеру мы совсем одурелые. Башка гудит, ноги устали, и руки тоже. Мы еще несколько раз останавливались на проветривание и выгребание гильз. На то, чтоб перевести дух. Когда крутились вокруг 36-й больницы, я отпросился навестить своих коллег и глянуть на больных. Николаич дал на все про все пятнадцать минут. С трудом успел.
Звали отобедать, но не хотелось терять ритм, да и кусок в горло бы не полез. Только-только успел задать им дурацкий вопрос, навеянный еще и происшествием с Сашей. Получается, что укушенный зомби в конечность человек обречен. Но ведь можно тут же жгутом остановить кровообращение. И ампутировать конечность выше места укуса.
Также интересно, можно ли добиться эффекта прижиганием ранки тут же.
Может, есть резон провести эксперименты. Вон тех же уголовников расстреляли, а могли бы и пригодиться, если б дали согласие в обмен на сохранение жизни после удачной ампутации…
Коллеги задумались.
По-моему, на меня посмотрели косо.
Как на Менгеле…
А, черт с ним… Я сегодня и так как Дирлевангер…
Прощаюсь и возвращаюсь в кунг. Говорю об этом Николаичу. Ухмыляется: ишь врачи-убийцы…
Но я вижу, что он задумался. И мне кажется, что он думает на предложенную тему по дороге в свою машину.
К вечеру машины становятся точно как душегубки. Даже Андрей с Ильясом стали мазать. По подсчетам получается, что мы свалили сегодня пять тысяч восемьсот восемьдесят девять зомби. Проехали практически по всему городу. И зомби видим заметно меньше. Тех, кого видим, кладем. Андрей и Ильяс спокойно работают на дистанциях до двухсот метров. Я так далеко не стреляю, жду подошедших поближе. Их тоже хватало. Правда, старшина возил нас там, где моряки не особенно-то и постарались — руки не дошли.
По дороге заезжаем в штаб. Змиева нет, но часовые передают нам под расписку ручной пулемет Калашникова и деревянный ящик с винтовочными патронами. К тем восьми ППШ дополнительно. Не шибко щедро за день каторжной и какой-то палаческой по ощущениям работы. Оставляем Змиеву рапорт. Дежурный спрашивает, — сколько упокоили. Показываем цифру. Очень сильно удивляется. Признается, что ожидали вполовину меньшего результата. Николаич приписывает к рапорту просьбу отдать завтра катерникам трупы уголовников — могут пригодиться для отвлечения внимания в ходе десантной операции.
В городе не должно быть мертвяков. На кладбище они должны быть. Тем более что кладбище тут занимает чуть ли не треть острова… Есть место.
До крепости добираемся на двух небольших катерах. Ничего не понимаю в этих агрегатах — вроде как их называли «Фламинго». Николаич называет их гидрографическими судами. Ну ему виднее.
Приткнулись там, где нам предложили, кто где — и как провалились. Как плыли до крепости — не знаю. Отсидел во сне ногу и еле вылезаю. Нашу безобразную высадку заценить явился Званцев. Правда, удивляется, увидев у нас пулемет. Осторожно спрашивает:
— Понравилось ли снаряжение?
Потом удивляется еще больше, когда мы заявили, что никакого снаряжения, кроме пулемета, не было. Я его таким озадаченным еще не видел. Подтянутый и выдержанный каптри неожиданно для всех брякает:
— Вот же фундель толстоголовый!
Помогает тащить ящики. По дороге объясняет Николаичу, что на чердаке дома наискосок от штаба должны были организовать пулеметное гнездо — для взятия под контроль всей улицы. Вот этот РПК как раз предназначался туда. Значит, логически мысля, раз пулемет у нас, в пулеметном гнезде сидят сейчас без пулемета, но со всей снарягой, предназначенной нам. И, очевидно, удивляются, с чего это им вручили с десяток разгрузок, пистолетов Макарова и прочего добра мешок.
Каптри обещает немедленно разобраться.
В «Салоне» нас ждет приятный сюрприз — Саша полностью оклемался и выглядит хоть и жидковато, но уже вполне прилично. Я, правда, по-прежнему ничего не понимаю. Дарья Ивановна говорит, что у Саши и раньше бывали такие температурные свечки, особенно когда поволнуется.
Здороваемся. Улыбаясь как-то по-детски, он стеснительно признается, что сегодня днем рассердился на меня:
— Мне приснился сон, будто я умею летать. Здорово так. И попадаю на инопланетную базу. Инопланетники меня за своего приняли — я ж замаскировался. Они что-то там делают на своей базе, а я ничего понять не могу — что тут, чем они заняты. Прилетел сюда домой — ты мне живот почесал, я засмеялся и упал. И больше не смог летать. А ты мне потом не верил, что я умею летать. Я проснулся рассерженным…
Посмеялись тихонько.
Спрашиваю, с чего это он ночью на голубей ополчился.
Задумывается. Потом выдает:
— Мне сны сегодня всякие снились. Один точь-в-точь по Говарду. Ну этот, «Голуби преисподней». Читал?
— Нет, я этого автора не помню вообще.
— У него написано, что зомби — это так, туповатая быдла. А есть еще зувемби. Это элита черной магии вуду, ожившие после серьезного ритуала мертвецы совсем с другими способностями — они разумны и даже могут приказывать трупам делать то, что хотят; они быстры, могут прикидываться живыми, но весь их разум направлен только на зло и убийство — высшая радость для них.
— Приятные новости…
— Так это только у Говарда… Может, нафантазировал мужик…
— Хорошо бы…
— А то у зувемби и сверхъестественные способности были — могли создавать мороки, сгущать темноту и науськивать живых друг на друга.
— М-да… Хорошо бы, чтоб это было фантазией автора. А зувемби — это штучный товар или массовое производство?
— Да их вроде б считаные единицы. Ну словно как короли зомби. Только они не руководят толпой зомбаков. Они сами по себе. Ибо страшны и велики.
Похоже, что наша компания траванулась сегодня в этих кунгах. Говорю об этом Николаичу. Тот соглашается, что мы отравились, только его удивляет, почему я величаю кунгами обычные грузовые фургоны на «газонах».
— Мы сегодня ездили не в кунгах, доктор. В обычных фургонах. Надписи «Хлеб» не хватает. А так была бы ващще «кровавая эбня». К слову, помнится, вы говорили, что у вас была какая-то история с палачеством и крысами? Не поделитесь?
Отчего же не поделиться. Это запросто, тем более перед ужином еще время есть, да и чистка оружия не мешает трепотне, а нам свои «Судаевы» сегодня чистить и чистить.
— В подготовку медиков курсе на втором входит такой предмет, как патологическая физиология. На первом курсе просто физиология, то есть изучение того, как вообще работает организм; тут резать лягушек приходится. Рефлексы, сокращение мышц, тыры-пыры. Заодно вырабатывается определенная отстраненность от объекта работы. Вот, например, когда надо было на той же физиологии проткнуть скарификатором палец соседу по парте, чтоб взять и сделать анализ крови, мой друг-эстонец предложил себя в виде кролика. Сейчас уверен, что просто еще больше он боялся мне колоть палец. Ну и я сначала три раза не мог ему кожу продырявить, а потом собрался с духом и, как швейная машинка, аж три дырки просадил рядком… руки дрожали. Вот чтоб такого не было, в ходе учебы медиков и дрессируют: сначала на лягушках, на втором курсе: уже на млекопитающих — белых крысах. Живность эта очень отличается от диких братьев — меланхоличные, медлительные. Ничего инфернального. Симпатичные вообще-то зверушки. Вот на них мы и работали. Приходишь на занятия, а там уже лаборанты каждому по крысе подготовили — растянута животина андреевским крестом брюхом кверху на специальной дощечке и приколота за лапы. И спит под эфирным наркозом. В соответствии с задачей вскрываешь животину и потрошишь с той ли иной целью. Изучается реакция организма на то или иное воздействие. Потому как реакция одинакова — что у крыс, что у человека. Ну а когда занятие заканчивается и скотинка начинает просыпаться, ее надо умертвить, потому как она потрошеная и органы у нее, как правило, в недостатке или повреждены за время изучения.
Способ ликвидации простой, такая примитивная вещь, как провод с двумя оголенными концами. Один конец к носу, другой к хвосту. Сердечко дрыг — и останавливается. Ну и кому-то надо быть внештатным палачом. У нас в группе только я после армии, остальные либо девчонки, либо молокососы, либо хитрые и пачкаться не хотят. В первый раз мы так заспорили, что у животин наркоз кончился и они от боли пищать начали. Я не выдержал и плюнул на спор. Ну вот с того времени и кончал крыс после занятия. Надо сказать, что у нас две группы на занятие объединяли. Наша была смешанная, а другая чисто девичья. И девушки там такие подобрались, ну просто все на пьедестале и сверху вниз смотрят. Рядом не стой, близко не сядь. Деликатного воспитания и не нам, быдлам, чета. А я, повторюсь, после армии, да и до этого воспитывали меня в глубоком уважении к Женщине, так что, в общем, относился к ним с изрядным пиететом, аж самому сейчас смешно. Но это сейчас. А тогда мое общение с девушками было в основном сугубо приятным. Вот когда с ними поработаешь, тогда разум просветляется. Именно поработаешь изо дня в день. Оказывается, что мужики гораздо лучше. И порядочнее, и надежнее. Правда, в постели женщины лучше, тут кому как, а мне мужики не нравятся… Но это я отвлекся. Естественно, что девушки из девчачьей группы на меня смотрели как на грязного выродка и паскудного маньяка-убийцу. А тут как раз наша чахоточная погода сообразила, что вообще-то уже май месяц.
Мы сидим на занятии, потеем, потому как топят основательно, а за окном солнце, тепло и зеленые свежесделанные листочки от здоровенной липы прямо в кабинет лезут. И запах от них такой, что начинаешь понимать пчел и даже хочется полететь. Преподавательница ненамного старше нас, молодая, крепенькая, этакая лошадка, но не в смысле лошадеушка, типа Ксюши, а в хорошем смысле — смотришь на такую бабенку, и приятно, что она такая ладненькая, и двигается красиво, и крепенькая вся… Ну никак такую телкой не назовешь — кобылка, и все тут. И видно, что ей из кабинета хочется на волю в пампасы, и все ее поведение такое, что мы, студенты мужеска пола, перемигивались и переглядывались, потому как видно невооруженным глазом любому — мыслями она уже там, где ее такой же жеребец поджидает. Ну может, и не жеребец, а, наоборот, ботаник какой, но насчет того, куда спешит, никаких сомнений. Больно глаза блестят. И как принято нынче говорить, аура соответственная. Остается до конца занятий где-то полчаса, она нам и вещает:
«По учебному плану мы должны еще сегодня сделать практическую работу, но она очень сложная и делать ее придется долго. Я вам сейчас расскажу, в чем она заключается, а вы скажете, достаточно ли вам изложения, или будем проводить работу на практике. Суть работы заключается в наглядном показе того, что эмбрион крысы более вынослив к кислородному голоданию, чем взрослая особь. Берем беременную крысу, извлекаем из ее матки эмбрион, вводим ему в сердце канюлю и засекаем по колебаниям конца канюли частоту сердечных сокращений эмбриона. После этого помещаем под стеклянный колпак эмбриона с канюлей и взрослую крысу. Откачиваем воздух: сначала от кислородной недостаточности погибает взрослая крыса, и только потом эмбрион, потому что его организм более приспособлен к недостатку кислорода — чтобы нормально перенести перипетии родов. Все ли понятно, надо ли вам показывать дополнительно?»
А у самой глаза говорят, ну неужели вам, ослам тупым, непонятно, что я тороплюсь?!
Наша группа, естественно, ответила таким вечевым единодушным гулом, в смысле что яснее не бывает и даже десять показов не будут столь доходчивы, чем ее изложение, и в таком плане. Она аж порозовела от радости и только было собралась сказать, что занятие окончено, как встает самая спесивая сучонка из девичьей группы — Мариной звали, на удивление у нее были волосатые ноги, к слову, — и заявляет таким примерным голоском такой пай-девочки:
«Но вот как же, спросит у нас на экзамене профессор: „Вы видели эту практическую работу или нет?“ — а нам придется сказать, что не видели…»
И глазками так невинно хлоп-хлоп. Мы чуть не подавились от злости — прямо целой группой. Наши-то девчонки в мужском коллективе нормальными были. А тут так доносцем пахнуло… Преподавательница и потухла. Вот за секунду. Необратимо. И потом мы полтора часа смотрели, как она дрожащими от злости руками не может попасть в сердце крохотному розовому комочку эмбриона, и только на четвертом эмбрионе это у нее получилось. Ну какого размера-то сердце у эмбриона! Да, так все и вышло, как она рассказала, — и под стеклянным колпаком от удушья сначала сдохла взрослая крыса, а потом тоненький стальной стерженек, дергавшийся все чаще и чаще, тоже замер. Преподавательница очень сухо попрощалась и вышла вон. Мы стали собираться, а меня как черт дернул, и я повернулся к Марине:
«Слушай, а вот женщины и мужчины — они совершенно равны? Во всем?»
Для современной деушки такой вопрос оказался диким. Она посмотрела на меня как на барана и снизошла до ответа:
«Ну разумеется. Просто странно, что ты такое спрашиваешь».
«Это я для уточнения. Так вот честно признаюсь, что я с удовольствием бы сейчас вместо беременной распотрошенной крысы сунул бы один конец этого провода от электроприбора тебе в пасть, а другой — в жопу, мелкая ты пакость».
«Ты что себе позволяешь?!»
«Мы же равны, не забыла?»
«Я девушка, и ты обязан вести себя пристойно!»
«Я и веду себя пристойно. Была бы ты парнем, набил бы тебе харю. Но ты не парень. Во всяком случае, держись от меня подальше, дрянь недоделанная…»
Разумеется, после этого инцидента между нашими группами пробежала не то что черная кошка, а цельная черная пантера… И всякий раз, когда мне попадалась на дороге эта самая Марина, я не упускал случая сделать ей гадость. Не потому, что злопамятный. Просто не люблю, когда такая вшивота чувствует себя комфортно.

Андрей усмехнулся и вдруг сказал:
— А я тоже был подопытной крысой.
— Это как?
— Лежал на излечении тут, в ВМА. Но не слишком хорошо выздоравливал. Однажды подходит ко мне лечащий врач со шприцем, сам делает укол. Даже странно.
— Что это вы, товарищ майор, сами укол делаете?
— Да понимаешь, какое дело, тут нашего изобретения препарат. Но он еще не прошел утверждение наверху. Его вроде бы как и нет. Но тебе должен помочь. Так что, если не возражаешь, я тебе курс проколю.
А мне уже так тошно от того, что у меня и раны толком не заживают, и пневмония не проходит, что на что угодно согласен. Ну и действительно, после этого курса стало куда лучше, подняли на ноги, можно сказать.
— А от чего лечили-то? — немножко неуместно влезает в разговор Кот-Рыболов.
Андрей смотрит на него и неохотно отвечает:
— Полез куда не надо. Позиция оказалась — заглядение. Ну и не выполнил старое правило — больше двух выстрелов с одной позиции не делать. Увлекся — там же они были как на ладони, не удержался. На втором магазине меня и засекли, и смотаться не успел — попал под взрыв. Приложило меня качественно — ни охнуть, ни пукнуть. Первые сутки еще держался, боялся, что если начну стонать, то могут меня найти.
— Чего плохого-то, если б нашли? — Кот-Рыболов аж ближе подвинулся. — Помогли бы!
— Эти помогли бы так, что я долго бы жалел, что не убило сразу… Они на этот счет мастаки были…
— А! — понимает Демидов.
— А дальше я три дня валялся практически без сознания. Хорошо, наши вернулись, отыскали. Вот после этого и лечился. Там еще и от крысьих укусов лихорадка добавилась, и пневмония. Еще хорошо, что раны чистые были: помощники смерти тогда удивлялись — сам грязнее грязи, а раны — чистенькие.
— Опарыши? — догадываюсь я.
— Они самые, — степенно кивает Андрей.
— А, это я видал, — радостно заявляет Кот-Рыболов. — У бомжа по кличке Рожа они водились, я сам видел!
— Кличка хорошая.
— Это он всем говорил, что болезнь у него такая — рожа. А всамделе ноги гнили.
— Ну так это и есть рожистое воспаление, рожа.
— Тему для разговора вы выбрали… А нам ужинать скоро… — недовольно замечает Серега.
— Тема как тема. В нынешнее время, можно сказать, актуальная весьма. Да и не прикидывайся, Сережа, сам ведь рассказывал, как вы с похмелья утречком свою же наживку сожрали? Лучше дай-ка масленку.
— Держи! Это не я жрал. А так да, было, спутал с пловом с похмелухи… Похоже, не только у нас такое было, слышал и от других. Но все равно буэ-э-э-э, а не тема для вечерней беседы, — стоит на своем вологодский.
— А почему это — актуальная?
— Собсно, этот метод чистки ран, особенно нагноившихся, сложных в обработке или при отсутствии оказания квалифицированной помощи, может быть использован (не дай бог, конечно, чтоб до такового дошло) в наше время. Суть простая — пищеварительная система опарышей приспособлена к перевариванию только разлагающихся тканей. «Живое мясо» им не по зубам, а вот гной, мертвые участки кожи и мышц — самое то. Соответственно в открытую рану мухи тут же откладывают яйца, ну и дальше идет процесс очистки. Выглядит это для неподготовленного человека тошнотворно, но определенно приносит пользу. Уничтожая мертвые ткани, опарыши уменьшают интоксикацию раненого, и если сравнивать раненого с опарышами в ране — его состояние будет лучше, чем у того, кто лежит с неочищенной раной. Искренне надеюсь, что это никому не пригодится, но если что — в жаркое время и в катастрофической ситуации, — имейте и это в виду. Хотя грамотная хирургическая обработка раны, безусловно, лучше.
— А я в Инете видел японца, так его в госпитале личинками лечили — у него мозги торчали. Так они, похоже, боялись инструментом там колупаться, потому этих личинок туда запустили… — замечает Саша.
— Да, была такая публикация, тоже видел.
— Кому как, а мне больше подорожник или зверобой нравится.
— Андрею в городских руинах подорожник со зверобоем искать было бы натужно…
— Тоже верно. Но мухи же могут заразу в рану занести.
— Могут. Потому, когда опарышей используют в официальной медицине, то их выращивают в стерильных условиях. Хотя при огнестрельной ране заразы там и так полно — и куски одежды грязные, и пуля нестерильная. А то еще и земля, и прочая грязь влетает. Особенно при разрыве.
— Хорошо, опарыши вкусно питаются в ране, а вопрос вот в чем: как на рану влияют отходы их жизнедеятельности? Они-то по ходу в ту же рану испражняюцца…
— В рану гадят опарыши серой мухи. Ее еще вольфартовой называют. Редкая сволочь. Ее личинки в ране вредят от души, могут дел наворочать. А зеленой и синей вообще не гадят — у них все при себе остается, такое устройство. Вот эти помогают. Потом окукливаются — вот там все вместе с оболочкой и остается. Причина в том, что у зеленой и синей мух опарыши очень брезгливые и свое дерьмо им аппетит портит, вот они его в мешок и складывают.
— Серьезно?
— Не совсем. Там на самом деле все немного сложнее, но что я вам тут голову морочить буду. Говоря проще, разные виды паразитирования — одним нужно, чтоб хозяин выжил, другим это по барабану. Соответственно разные паразиты по-разному себя и ведут в гостях.
— А в хирургии когда опарышей медики используют?
— Это делают при пересадке кожи, особенно на обожженных участках тела, когда отмершие ткани препятствуют приживлению трансплантата. Ну и в ряде случаев, когда инструментальная обработка раны опасна — как у японца этого.
— Раненому-то небось противно?
— Ну как я от коллег слыхал, которые воевали и таковое видали своеглазно, личинки жрут первоочередно мертвую ткань и потому особого беспокойства раненым не причиняют, пациенты жаловались, что щекотно или чешется. А вот когда личинки смолотят все мертвое и начинают пытаться жрать «живое мясо», тут жалобы другие: больно, дергает или режет. Андрей, так?
— Не знаю. Плохо помню. Щекотали — да, было вроде.
— Ладно вам, а? Похоже, у нас такого не будет. Доктор есть свойский — без опарышей обойдемся.
— Вот никак не пойму, ты же рыбак заядлый — руками этих опарышей перешшупал сотни. А тут тебя вон как корчит.
— Так ужинать же будем!
— Тут такой нюанс — мы ж невероятно цыфилизованны. У нас такого быть физисески не могет. Как же ж, опарыши! Ужасти ужасные! — фыркает сердито Ильяс.
— Вот-вот! Потом попадает такой пациент или, не дай бог, боевые действия — молодежь в ужасе и либо корячится сама, либо, если рядом есть старшие, оказывается, что старшие с таковым сталкивались, только рассказывать неудобно было… Самое грустное, в Великую Отечественную ровно та же хрень была. Учили одному, а получилось совсем другое — от отношения к медперсоналу солдат противника до использования подручных средств.
— А я в Инете читал, что скоро бы и опарыши не понадобились — вещество под названием сератицин синтезирует обыкновенный опарыш. Исследование показало, что сератицин эффективен против двенадцати штаммов одной из самых устойчивых к антибиотикам бактерии — метициллин-резистентного золотистого стафилококка. Ученые напоминают, что еще на заре медицины опарыши применялись для лечения ран. В ближайшее время исследование продолжится, вполне возможно, что в скором будущем продукт жизнедеятельности опарышей можно будет приобрести в виде мази или таблетки.
— О, память! Мне б такую…
Саша смущается…
— Доктор, как думаешь, мясо лучше сохранится с опарышами или нет? — Вовка прост, как винтовка-трехлинейка, и, как я успел убедиться, сугубый практик во всем. — Обычно свежак в крапиву заворачивают, чтобы оно не протухло, а если такая «потемкинская» тема начнется, может, оно еще лучше сохранится? Тухлятину съедят, а чистенькое останется.
— Ну вообще-то по аналогии — да. Они ж жрут что подтухло с большим аппетитом.
— Тьфу ты! Вы потом морально это мясо есть сможете?
— Да вообще-то жрали. Доводилось. Как сказал приятель-грузин: «Не тот червь, что ты ешь, а тот — который тебя ест!» Нормально, обмываешь, обрабатываешь уксусом и горчицей — и ниче так. Если жрать охота, а взять негде. Правда, контингент был — кто и воевавший, а кто просто служивший…
— Ирландцы вообще тухлое мясо жрут, как и наши северяне — ферментная система у них слабая. Еще и гордятся своим ирландским рагу из тухлятины.
— Смех смехом, а жрать захочешь — и не такое съешь. Чтобы это понять, нужно поголодать. Не дома возле холодильника, а серьезно, по-настоящему денька два-три. Тогда и китайцы становятся понятны, когда они жрут все, что шевелится или уже отшевелилось. Эй-эй! Это мой затвор, куда потянул! Твой вот лежит!
— Не сползайте с темы. Меня этот вопрос в принципе интересует, с высоты, так сказать, вучености. Опарыши — это же не трихинеллез, мясо очистить не особо сложно, но вот как оно при этом сохраняется? Вот это вопрос.
— Ну как мне говорили умные люди, главное — яиц мушиных не нажраться. А опарышей-то частенько жрут, особенно рыбаки на рыбалке да по пьяни… Насчет мяса — тут, боюсь, только экспериментальным путем.
— А что мешает его засолить? — Начитанный все же человек Саша. Кто ж еще сейчас про солонину-то помнит?
— Ты когда-нибудь засолкой мяса занимался? И потом его ел?
— Нет.
— То-то и оно. Свеженина против солонины… Сравнения нет. Никакого, ни разу.
— Вряд ли доктор здесь поможет… Один известный доктор своим новаторством довел команду не менее известного броненосца до бунта… «Мясо вполне пригодно для пищи. Да оно само за борт лезет!» — цитирую из Сергея Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин“». — Ну не поняли тогда матросы, что такое «макароны по-флотски»… Вы будете смеяться, но опарыши на мясе действительно не являются препятствием для использования его в пищу. Это я вам точно говорю, мне камарат рассказывал, а он ветеринарно-санитарный эксперт был. Надо смыть опарыши водой, сварить мясо — и всех дел.
— Эх, не было нас на «Потемкине»… Глядишь, история по-другому бы пошла…
— Сильно же вы оголодали, — это Дарья входит и в комнату, и в разговор, — о такой дряни заговорили. Оружие почистили? Давайте ужинать!
— Что сегодня на ужин?
— Тушеная медвежатина в специях. На всякий случай тушила пять часов. Немного рыбкой попахивает, но мягчайшая — и свежая, без всех этих ваших гадостей.
Перед началом трапезы Николаич разливает водку, пользуясь своей чаркой — я ее раньше видел, но теперь вблизи замечаю, что она серебряная и вроде старинная.
— Николаич, а что это за чарка?
— Копия чарки для раздачи винной порции на флоте в царское еще время.
— А покажите поближе?
Тут уже все заинтересовались, стали смотреть.
— Одна сотая часть ведра, — читает Ильяс. — Это сколько? Сто грамм, похоже?
— Сто двадцать три.
— Старинная!
— Нет, к сожалению. Это один из мастеров местных делает — из Монетного. Реплика, называется. Но мне все равно нравится.
— Да, красиво.
— Давайте выпьем. Тяжелый был день. Давайте выпьем за живых, чтоб нас побольше осталось!
Выпиваем. Надо бы водку получше охладить, нельзя сказать, что теплая, но похолоднее бы хотелось.
А мясо в самый раз получилось. Рыбного запаха практически не чувствуется, хотя он должен бы быть, но специи Дарья умело применяет.
— А похоже на медвежатину.
— И на китятину.
— Так это и есть медвежатина!
— Так белая все же…
Заканчивается трапеза кофеем из каких-то эрзацев и потому без кофеина.
— Надо бы овощей раздобыть, — говорит Дарья, после того как ее многоголосо отблагодарили за ужин.
— Тут рынок поблизости был. Там должны быть и овощи, и фрукты.
— Померзли, наверное.
— Не должны бы. Морозов сильных не было. Другое дело, там ведь, похоже, все продавцы с покупателями остались?
— Скорее всего, да. И лучше бы туда на броне добираться. Как там у артиллерийских с бээрдэмами? Что слышно?
— Один на ходу. Второй забросили, оказалось, что хуже сохранился, чем думали. Там еще были такие же — разных модификаций, похоже, сейчас будут тщательнее выбирать. Но сегодня все на завтрашнюю операцию готовили. Адмиралтейство чистить.
— А что скажет начальник транспортного цеха, а, товарищ Званцев?
Званцев опять порывается встать, но ему снова не дают. Тогда он делает несколько странных движений, до меня только потом доходит, что это заменные манипуляции — вроде как полулежа, он одергивает китель, как если бы делал это стоя. Страшно неудобно строевому офицеру отдавать приказания в расслабленной позе, полулежа после ужина. А наши прохиндеи явно это делают специально, наглядно показывая, что он тут гость, а не коммандер на плацу перед строем подчиненных.
— Диспозиция такова: Адмиралтейство выглядит в плане буквой «П», концами выходит на Адмиралтейскую соответственно набережную. Внутри буквы «П» находятся школа и жилые дома.
— Волга впадает в Каспийское море, а лошади едят овес!
— Пожалуйста, не перебивайте. Я и так максимально по-граждански выражаюсь. А не как должно. Продолжаю. На въезде Дворцового моста отмечена автомобильная пробка, что осложняет дальнейшие действия. В машинах отмечено наличие людей, но на видеозаписи не разобрать, живые они или нет. Также большое количество зомби отмечено на Дворцовой площади и Невском проспекте. На Сенатской площади у Медного всадника их значительно меньше. На Адмиралтейской набережной — единицы. Задача: инженерными заграждениями отсечь и ограничить для зомби доступ внутрь буквы «П», протянув заграждения от торцов Адмиралтейства до Невы, после чего деблокировать запертых в Адмиралтействе курсантов, преподавателей и часть штабных работников. Для этого создается боевая группа в составе трех экипажей и вспомогательная с транспортной. Боевые экипажи имеют следующие задачи. Экипаж «Дворец» высаживается соответственно в части, ближней к Дворцовому мосту и Эрмитажу. Состоит из тридцати двух человек — автоматчики комендантской службы Михайлова. Имеет задачей зачистку автомобильной пробки у моста и сдерживание зомби во время работы саперов по возведению заграждения от Восточной арки Адмиралтейства до Невы с захватом Дворцовой пристани. Экипаж «Сенат» состоит их тридцати моряков из Кронштадта, высаживается с другой стороны Адмиралтейства и обеспечивает работу саперов по возведению заграждения со стороны Сенатской площади от Западной арки Адмиралтейства до Невы. Дополнительно на них лежит обеспечение боеприпасами и спецсредствами курсантов Адмиралтейства. Экипаж «Центр», как видно из названия, действует посередине, состоит из вашей Охотничьей команды и гарнизонных автоматчиков — всего двадцать шесть человек. Имеет задачей зачистку территории внутри подковы. Вспомогательная группа состоит также из трех групп.
— Масло масляное…
— Андрей, пожалуйста, помолчи!
Званцев прохаживается по нирванящему после ужина Андрею холодным, уничтожающим взглядом и продолжает:
— Из трех групп.
Первая группа состоит из двух гидрографических судов типа «Фламинго» — вас как раз на них сегодня доставили сюда. Поставленная задача — высадка групп «Дворец» и «Сенат», поддержка огнем. А также максимальное отвлечение групп зомби путем использования сигнальных средств типа ракета, судовой пиротехники.
Вторая группа — из двух катерных тральщиков и известного вам буксира «Треска» с баржей. Поставленная задача — доставка конструкций заграждений и группы инженерной (саперной) поддержки. После выгрузки в зависимости от ситуации — поддержка боевых групп огнем или выполнение других задач.
Третья группа из состава флота МЧС — оба «хивуса» и их же патрульный катер — имеет целью доставку экипажа «Центр» на место высадки.
Порядок высадки: первой волной высаживаются все три боевые группы, после чего встают на выгрузку катера, буксир и баржа — две группы. Катера сейчас стоят под погрузкой в Кронштадте и должны быть здесь не позже семи ноль-ноль завтра. Есть вопросы?
— Так точно! — у Николаича вопросы явно есть.
— Слушаю.
— Вопросы следующие. Петровский спуск будет огораживаться?
— Пока нет. Будет задействован в выгрузке. Там будет видно.
— Как наше имущество, которое сегодня в результате путаницы попало неизвестно кому? Мы его получим?
— Вообще-то оно не совсем ваше. Вы уж так-то не задирайтесь. Получите. С утренними катерами. А пулемет придется вернуть, он не для вас предназначался.
— Знаете, ребята, а пулемет-то я вам не дам.
— То есть как?
— Цитата. Речь товарища Верещагина. Но если серьезно — смешно! Словно у вас там больше РПК нет. А если уж так пособлазняли и бросили, замените хоть чем иным.
— Зачем вашей группе пулемет?
— Из принципа. Чую сильно всеми местами, что скоро и с людьми столкнуться придется. Сейчас-то все как звери на лесном пожаре — вместе шкуру свою спасают. А вот что дальше начнется, думаю, всем понятно. Потому и хотел бы к своему арсеналу и пулемет присовокупить. Вам-то странно это объяснять — не будем мы с вами воевать, весовые категории не те. А РПК с банкой очень был бы к месту.
— Раз такое дело, то скажу так. Вашу просьбу до командования доведу. Возможно, вы и правы насчет разборок. К сожалению. Но по поводу конкретно этого РПК у меня приказ следующий: организовать вручение вам собранного набора всяких полезных вещей. Отдать вам пулемет приказа не было. Потому давайте не спорить. Не думаю, что нам стоит сейчас устроить ругань по этому поводу. И я не хочу вас обижать, тем более после вашей сегодняшней работы, и вы уж мне спину не грызите.
— Ладно. Следующий вопрос: что предполагается делать с кораблем-рестораном, который там стоит… забыл как его называют, этот дебаркадер…
— Название оригинальное — «Кронверк». Ничего не делать. Блокировать и вычистить от тех мертвецов, которые шляются по нему. Чистить будем потом, сегодня вот полезли совместно гарнизонные с артмузейными зоопарк очищать и понесли потери — двое укушенных.
— Кого укусили?
— Один — из беженцев, он ранен был тяжело, уже умер. Второй — тот старик, который на собрании Овчинникова выдвинул. Он пока жив. Его в Артмузей забрали, мимо крепостного карантина. Похоже, как мы с Сашей, — отвечает за Званцева мент… раньше он был с «кедром», а теперь как прирос к ППС. Похоже, что он к нашей компании пристал прочно. Знаю про него только, что зовут Дмитрием, был опером.
Да, жалко деда. Боевой был старик. Но тут уж ничего не попишешь. А вот что они решили насчет медобеспечения этой глобальной операции? Спрашиваю.
— Вы начмедслужбы крепости, вы и решайте, — пожимает плечами Званцев.
Понятно. Ладно, заберу с собой медсестру с ночного ее дежурства — организуем подобие врачебно-сестринской бригады. Собственно, особенного там ничего быть не должно, разве что травмы по неосторожности. Пока укус зомби смертелен — как дуэль на мясорубках, любое ранение летально, да и врачу лечить нечем…
Разве что пулей…
Званцев идет звонить в Кронштадт (надеюсь, что по поводу наших прибамбасов), а я спускаюсь на первый этаж отзвониться родителям и братцу.
У родителей все без изменений, только очень волнуются за нас. Еще занимались тем, что обзванивали всех наших родственников. Мне собираются рассказать про весь наш род, как таковой, но я не очень рвусь слушать у кого что. Живы — и ладно. Еще раз прошу родителей быть поосторожнее.
Братец сообщает, что в целом дела неважней. Сидят там же, к ним прибились еще две мелкие девчонки, которые все время хнычут и действуют на нервы. Еще на выстрелы пришел водитель милицейского УАЗа.
Спрашиваю:
— Уже обращенный?
Оказывается, нет. Живехонький. Но без патронов вовсе. Пистолет тоже потерял. Самое смешное, что и бензина в УАЗе шиш да нишиша. Этот долбевич хотел разыграть какую-то шибко ловкую комбинацию. В итоге бензина в баке то ли на пять километров, то ли на километр. Раньше это значения большого не имело, а вот сейчас уже имеет. И попутную не остановишь, и на галстук взять некому. Говоря понятнее: «Хитрый план — катить колесо».
Пытались слить бензин из стоявших неподалеку машин — не преуспели. У одной бак засунут черт знает куда, а другая пустая, аж обсохла. Появление дежурной парочки зомби не способствовало успеху. Сливать бензин из машины, в которой подмога приехала, тоже неинтересно. Во-первых, его и так немного. Во-вторых, Миха не уверен, что новоявленный сослуживец не слиняет по-тихому. Есть за сослуживцем некая жлобливость и крысоватость.
Но хуже всего то, что патроны-то порастратили. А зомби вокруг только больше стало. Вскрытие же прозектора еще сильнее настроение испортило — за короткий промежуток покойный отрастил себе приличный набор зубов (всего братец насчитал сорок четыре зуба, потом позвал Миху с его отцом, и те насчитали столько же) и усилил несоразмерно челюсти; мозг уменьшился, зато толщина кости в лобной части стала сантиметра два — пила не взяла. Также отмечается наращивание мускулатуры шеи и конечностей, особенно верхних. При этом совершенно непонятно, как организм функционировал. Такая же нелепица, как неиссякающая бутылка пива…
Излагаю, что происходит у нас. Братец завидует. Но им до Кронштадта не добраться. Попробуют доехать до отделения милиции, — может, там патронами разживутся.
С харчами тоже все не очень хорошо обстоит. У ближайшего магазина продуктов зомби целая толпа собралась. И еще подходят. Видно, какая-то старая память срабатывает. Приходят туда, где была в прошлой жизни еда… А может быть, подлавливают жителей, которые уже подъели запасы и сунулись неосторожно… Михин отец все ожидает прибытия войск…
В общем, нужен бензин, нужна еда, нужны патроны, защитная одежда, каски…
Говорю, что попробую напрячь эмчеэсовцев. Завтра, если чистка Адмиралтейства пройдет успешно, буду выходить на начальство. Беда в том, что за десятком человек ломиться в глубь мертвого Петергофа не будут ни кронштадтцы, ни эмчеэсовцы. И я на них даже злиться не смогу — одним в своем городе живых спасать надо, другим с их вездеходами на подушках болтаться по узким улицам опасно… Может быть, Николаич что подскажет. В конце концов, еще один врач, умеющий стрелять, лишним никак не будет.
Братец отвечает, что на круг у них тридцать один патрон ко всему оружию — на шесть стволов, считая две двустволки…
Ну утро вечера мудренее.
Зато, в отличие от меня, он спит вдосыт…
Прощаемся…
Когда возвращаюсь на второй этаж, большая часть наших уже дрыхнет. Заползаю в свой мешок — и словно свет выключили.

Утро пятого дня Беды

Очень хочу пнуть того, кто меня тормошит.
Из-за мешка получается нелепо.
Тормошащий хихикает и увещевает меня, что этак я всех подниму, а этого делать не стоит. Неправильно поймут!
Николаич, ранняя пташка!
Разлепляю веки — Вию хорошо было. У него этой тяжелой работой занималась куча помощников. А я все сам да сам…
Николаич уже одет и собран. Приходится и мне поторопиться. Натягиваю штаны, рубашку (дрыхнем мы по-барски — в белье).
Пытаюсь выведать, что слу…
Оказывается, прибыли два катера из Кронштадта — Званцев сообщил, что для нас есть груз и что он уже нас ждет. Потребно два человека, из них один — командир, а другой — доктор. Для приемки.
Ну за подарками-то я всегда готов. Подхватываемся и двигаем. Из зала на первом этаже высовывается уже одетая и причесанная Дарья. Предлагает выпить кофе. Пахнет вкусно, но сначала — подарки. Когда она, интересно, спит? Как особа женского пола, Дарья устроилась в маленькой комнатке за складом. В тюрьму ей идти не захотелось, хотя жены Николаича и Ильяса отзывались о тюрьме как о самом безопасном месте в Петропавловке. Днем они приходят сюда, а на ночь возвращаются в тюрьму. Какой-то боливийский порядок, правда.
Званцев нетерпеливо вышагивает между двух баулов, стоящих на берегу у пристани: один какой-то прорезиненный, другой — опять же здоровучая китайская сумка для челноков. Как сюрприз перед сумками, опираясь на сошки, стоит залихватского вида ручной пулемет. Очень знакомый, но с ходу не припомнить.
— Ого! РПД! — восклицает Николаич, и мне становится немного стыдно. Ну разумеется РПД! Только без банки снизу. В руках такую штуковину мне держать не доводилось, но слыхал много хорошего. И вид у нее характерный.
— Точно так. Как насчет угостить кофе?
— А на катерах не угостили?
— Угощали. Но кофе у них плоховатый. У вас лучше.
— Тогда приглашаем. Дотащить поможете?
— Отчего не помочь…
Тащить недалеко, но взопрел, хотя и Николаич помогал.
Расположившись на складе, с удовольствием пьем кофе. Дарья Ивановна не поскупилась, и кофе действительно будит нас окончательно. Званцев, судя по мешкам под глазами, вообще не спал. Немудрено.
Залезаем в подарочные мешки. У меня почти вся сумка — пластиковые баночки с витаминами.
В основном «Аэровит». Хороший комплекс, только вот по сроку годности почти на излете. Ничего, вполне успеем употребить: весна время паршивое, у всех авитаминоз, потому ползают как осенние мухи. Как минимум постоянному составу раздать. Надо еще пересчитать, сколько получается, — может, и на беженцев хватит. Не отходя от мешка, вручаю три баночки присутствующим. Вежливо берут. После коротенькой лекции о весеннем авитаминозе пробуждается некоторый интерес. Задолбаюсь я всех уговаривать…
Впрочем, народ у нас такой — к своему здоровью относится наплевательски. Вот курить по пачке в день — это горазды, а витаминки лопать как-то скучно. Потом зато требуют от лекаря, чтоб он в одночасье вернул молодость и здоровье…
Кроме витаминов еще треть сумки аккурат то, что ходово идет в медпункте. Со сроками там вообще беда — это уже списанное, ну да мы тут не гордые. Если не фальсификат, а такого последнее время на рынке была пятая часть, то еще действует. Ну а если не действует, то эффект плацебо никто не отменял.
На дне неожиданный презентик — две пилы. Одна для ампутаций конечностей, другая, гибкая — для черепных костей. И коловорот для проделывания компрессионных отверстий при кровоизлияниях в голову… Таких древних коловоротов я в жизни не видал.
Тут же записка от Валентины. Пишет, что, по ее мнению, идея о превентивной ампутации разумна. Потому коллеги скинулись инструментарием. Инструменты для работы с черепными костями в связи с тем, что в весеннее время учащается поражаемость инфарктами и инсультами. Ну это-то понятно, при инсульте и впрямь спасает…
В Питере такое было заметно, когда в определенные дни вдруг валом валили инсультники и инфарктники. Что и грустно, и смешно — были подскоки такового в дни, когда девушки массово переходили на летнюю одежду… Им, вишь, телесами хвастаться обнаженными, а у мужичков кровеносная система не выдерживает вида открытых ляжек и сисек в декольте.
А, вот они чего — аспирина накидали! Как профилактика тромбозов. Ясненько.
Ну что ж, славно. Надо будет выгрузить половину для медпункта. К слову, надо бы там и стерилизатор поставить. И этот инструментарий продезинфицировать. На всякий случай. Жалко, что забыл все уже, надо освежить в памяти.
А что у Николаича?
Николаич сурово копается в бездонном мешке и вытягивает разные предметы, складывая их кучками, рядами и горками. Званцев, как дремлющий кот, потягивает не торопясь третью чашку кофе (ей-ей Дарья Ивановна витрину раскулачила — чашка-то с видами Петропавловки!), но я уверен, что хитрый каптри успевает оценить и нашу мимику, и телодвижения, и обстановку не только в зале, но и метров на пятьдесят вокруг, вверх и даже вниз.
Я вижу банки магазинов к РПД — всего числом четыре. Пулеметные черненые ленты внутри — хвостики торчат. Рядом внавалку штабельками разного вида картонно-металлические цилиндры — явно сигнальные ракеты, доводилось такими бухать.
Три непонятного вида металлических цилиндрических детали.
Шесть пистолетов ПМ с запасными обоймами. С красно-коричневыми щечками на рукоятях.
Шесть старинного вида индивидуальных раций.
Коробки с патронами к ПМ.
Куча каких-то невнятного вида тряпок с лямками.
Пара десятков железных магазинов к АК.
Какие-то коробочки.

— А что это за цилиндрики? — не утерпев, задаю идиотский вопрос.
— Пэбээс. Прибор бесшумной стрельбы для АК, — отвечает Званцев.
— А пээмы зачем?
— Пригодятся, — бурчит Николаич, разбираясь с разнокалиберными коробочками.
— К слову, эти пээмы производства тысяча девятьсот шестьдесят пятого — тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, между прочим.
— И что это означает?
— То, что до начала семидесятых годов ПМ выполнялся очень качественно. С ресурсом пятьдесят тысяч выстрелов. После качество снизилось. А с восьмидесятых уже паршивое качество стало. Эти пистолеты из крепышей. Между прочим, они уже сняты с консервации. Учитывая обстановку, Змиев организовал пункт расконсервирования.
— Получается так, что мы запаримся из этих пистолетов стрелять.
— Ага. Именно так.
— А это что за ракеты?
— С краю РПСП-40. Сорокамиллиметровый реактивный сигнальный патрон красного огня. Он действительно с парашютом. Стрелять лучше с упора. Единственная проблема — при длительном хранении может давать сбои при запуске в виде отклонения от запланированной траектории. Потому слегка надо обколотить его перед пуском.
— У них же срок годности уже вышел!
— И тем не менее они в рабочем состоянии. Раньше делали вещи прочные и качественно.
— А это разгрузки? Странные какие-то…
— Да, «лифчики». Странные… ну просто самодельные. На первое время сгодятся. Рассчитаны на четыре магазина к АКМ, сбоку открытая кобура под ПМ, карман под ИПП, карман под ракету и карман для всякой мерехлюндии… Примерьте пока.
Примеряю «лифчик». Крест-накрест лямки на плечи, какая-то подвязка на поясе. Материал брезент вроде. Сшито все грубовато, но прочно. Ощущение дурацкое, словно надел передник.
Николаич протягивает ПМ, обойму к нему и пару коробочек с патронами.
— Так у меня ж вроде ТТ есть.
— Из ТТ доводилось стрелять?
— Пока нет.
— А из ПМ?
— Из него стрелял.
— Вот и держите. Получается так, что ПМ тут как бы не у всех. А это, выходит, как знак отличия. Вот пусть у вас и будет. Еще один Овчинникову отнесите. Как презент от разведки с медициной.
— А насчет остальных какие виды?
— Один себе. Мне он лучше по руке, чем ТТ. Остальные под ноготь. И пусть пока полежат.
— У меня медсестра его просила. Вроде как умеет пользоваться.
— Эта, которая там спит в медпункте? Сегодня ее с собой берете?
— Ну она вроде как самая боевая.
— Получается так, раз боевая и с нами пойдет, то лучше, чтоб знакомое оружие у нее было, а то засандалит кому из нас в спину.
Николаич выбирает еще пару ПМ с соответствующим гарниром.
Потом выдает мне ракету из средней кучки.
— Патрон сигнальный ночного и дневного действия. Принцип действия у них тот же, что у ракет. Патрон приводится в действие выдергиванием запального шнура. Только необходимо помнить: расположение пускового шнура в сигнальном патроне противоположно — не как у ракеты! То есть сигнал срабатывает в ту же сторону, куда дергается шнур! Если об этом забыть и выдернуть шнур не от себя, а по ракетной привычке — к себе, можно сильно обсмолить руки!
— Хорошо, запомню! Тут только огонь?
— А почитать инструкцию? С одной стороны — фальшфаер, с другой — цветной дым. А из корпуса после использования хорошо делать солонку на выезд — с одной стороны соль засыпаешь, с другой перец.
— Ну ни фига себе!
— Ага. Вот так вот.
— А в третьей кучке что?
— Ракета сигнала бедствия парашютная шлюпочная РБ-40Ш. Но ее только на открытой местности использовать. Звездочка белого огня, но надолго. В темное время и как подсветка годится. И видна издалека.
— Ясненько. Кстати, Дарья Ивановна, а у нас есть подсолнечное масло? Или другое растительное?
— Конечно. И оливковое есть, и подсолнечное, и рапсовое. А для чего вам?
— Неплохо бы всей нашей кумпании вдень по столовой ложке употреблять. Того же оливкового, например.
— Чтобы витамины усваивались, да?
— И это тоже. Но в первую очередь… Как бы это выразиться поделикатнее…
— Вы имеете в виду от запоров и для нормализации пищеварения, да?
— Точно!
— Разумеется. Если не будут сопротивляться, то совершенно без вопросов.
— Получается так, что ложка масла в день — и э-э-э… пасту давить не надо?
— Да, только масло должно быть растительным.
— Тогда ясно. Не откажутся.
— Тогда я сейчас в медпункт и к Овчинникову. Операция когда начинается?
— Сразу после утреннего совещания.
— Без завтрака?
— Потом позавтракаем. Голодные злее будем.
— Но вы же можете позавтракать до операции, да?
— Думаю, что не стоит. Мне кажется, что больше опасность получить пулю от живых, чем нарваться на зомби… Холодно сегодня.
Набиваю суму для медпункта. Неожиданно нахожу еще пакет — зажимы, набор кривых хирургических игл и к ним кетгут и шелк. Неплохо, очень неплохо. О, и спирт есть. Странно, что сразу не заметил.
Навьючившись, вылезаю на площадь. Мокрый ветер с наслаждением залепляет мне физиономию здоровенными хлопьями снега… Весна на дворе!
Надежда Николаевна, медсестра с ТТ на боку, уже выслушивает какую-то женщину. Судя по спокойным лицам, разговор либо за жизнь, либо о каком-нибудь пустяке, который сам по себе не что иное, как повод просто излить душу слушающему тебя человеку. Например, той же медсестре.
Мое появление с сумкой нарушает идиллию.
Пациентка прощается, и мы переходим к делу.
Информацию о том, что она сегодня участвует в боевом мероприятии, медсестра воспринимает совершенно спокойно, только спрашивает:
— Когда быть готовой?
ПМ вызывает у нее неподдельную радость. А так и нестрелявший ТТ она просит оставить ей: та медсестричка, что живет в Кавальере, тоже, на Надежду глядя, попросила оружие. Говорит, стреляла раньше, а если что, так муж научит — он из службы безопасности заповедника, а сейчас в гарнизоне.
Даю согласие, потому как у меня на эту Надежду расчет как на старшую медсестру. Надо только глянуть, как она сегодня будет себя вести.
Выгружаю на стол принесенное добро. Она на полном автомате тут же начинает пересчитывать и готовит ведомость. Работает привычно и ловко. Определенно не просто медсестрой была, хотя достаточно молодая вроде. Останавливаю ее, прошу вызвать подмену и готовиться к десантной работе. Подменщицу прошу сориентировать на то, что ей надо будет выдать витамины по командам.
Овчинников уже на месте. Похоже, я вперся на какое-то хозсовещание с артмузейщиками. Приветствую отставников и вручаю начальству от лица медслужбы и разведки ПМ, обойму и патроны — как до этого медсестре. Получаю спасибо от лица службы и двигаю обратно. Похоже, что только-только успею собраться.
Наши уже готовятся к выходу, набивают рожки, подгоняют эти нелепые «лифчики» и упаковывают в них всякое полезное добро. Снайпера уже, как я вижу, возятся с АК и на концах стволов приделаны глушители ПБС. Остальные, как и я, — с ППС. Николаич почему-то для себя выбрал ППШ, копается, снаряжая диск. Пара снаряженных уже лежит рядом. Замечаю, что Дима-опер остался с ТТ. Видно, на ПМ Николаич и впрямь лапу наложил. Настроение у всех слегка взвинченное — оно, конечно, и не бой в полном смысле этого слова, но если попрут на нас все покойники, толпящиеся на Невском и Дворцовой, солоно нам придется.
Крутящийся тут же Демидов — Великий Набиватель, как его вчера нарекли за подвиги по снаряжанию рожков, канючит, чтоб и ему дали какой-нибудь ствол, но Николаич суров — дело ему найдется, а вот оружие он получит только после обучения.
Сегодня Андрей как раз и начнет учить Демидова — после работы и отдыха.
Просматриваю свою сумку, добавляю зажимы, рассматриваю пилу для ампутации, но не беру ее с собой. Не готов. Пока не готов. Проверяю еще раз снаряжение. Рожки, обоймы к пистолету… Вроде все взял. Остальные тоже собрались.
— Двинули! — командует Николаич.
— На мокром заборе ворона усралась! Погода же, раз-два-три-пять! — Владимир моментально комментирует известным стихом сегодняшние осадки, попавшие ему в физиономию.
Остальные молча соглашаются. Мы с Николаичем двигаем к Гауптвахте, остальные тащатся на лед — там уже идет посадка на катера, заодно будет допинструктаж от мореманов. Чертов Званцев так и не дал патронов к АК-Б, и снайпера пошли пустые. По словам каптри, патроны они получат на катерах, часть мореманов тоже с такими же автоматами.

…В помещении штаба крепости нервозность висит в воздухе.
Приходящим тут же раздают неплохо состряпанные схемки операции, причем уже заламинированные. Отлично. Сразу видно что где и кто куда.
Овчинников просит всех высказываться очень кратко.
Ну раз кратко, то сообщаю, что медпункт заработал в практически круглосуточном режиме, поступили витамины, и потому предлагаю начслужб забрать для своих служивых соответственное количество, потому как весна, у всех и так авитаминоз, а цинга нам ни к чему.
Николаич докладывает, что вчера в Кронштадте апробирован новый метод упокоения зомби: катались, дескать, как Ахилл, волочивший за колесницей Гектора, — вот зомби и набежали. Всего отстреляли пять тысяч восемьсот восемьдесят девять зомби.
Пал Ильич тоже коротенько сообщает, что вчера оставалось в крепости две тысячи семьсот пятьдесят шесть человек, пришло за день, уже по льду, триста тридцать шесть, вывезено в Кронштадт двести двадцать два, всего сейчас в крепости две тысячи восемьсот семьдесят человек. Вопрос питания не так остро стоит, в связи с чем решено эвакуировать людей с «Летучего голландца» — там уже пришли зомби, и пару из них вынуждены были при эвакуации застрелить. Встает другой вопрос: люди приходят как к теще на блины — без ничего. Потребуется искать одежду.
Майор начвор:
— Пулемет Горюнова показал себя в стрельбе нормально, начинается реставрация четырех ручных пулеметов. Горюнов передан гарнизону.
У Михайлова умерло девятнадцать в карантине, новых туда направлено тридцать три. Была пьяная драка ночью, зачинщиков выкинули за ворота — тут же протрезвели. Сегодня отправлены мести территорию… Суров Михайлов, суров…
Начарт сообщил, что в гарнизоне все без изменений. Группа в десант выделена и проинструктирована. Новый пулемет поставлен на Зотов бастион. В связи с проведением десантной операции отчет о неудачной зачистке зоопарка вместе с выводами будет представлен завтра. Потери — два человека.
Замкомпоморде информировал о данных разведки. По его словам, зомби с Сенатской площади оттянулись к Исаакиевскому собору, и там, на Сенатской, сейчас считаные единицы. Потому он предлагает во изменение первоначального плана высадку произвести тихо, без шумовых и световых эффектов прямо по Петровскому спуску с целью максимально быстрого возведения заграждения, прикрывающего и Петровский спуск. При этом заграждение будет поставлено гораздо быстрее, чем рассчитано, а более опасная работа на ограждении Дворцовой пристани будет уже проводиться большими силами, что повысит результативность.
Сапер Алексей Сергеевич согласен с предложением. Если есть возможность получить дополнительную пристань, тем лучше. Заграждение вместо тридцати восьми метров придется тянуть на двадцать три метра дальше, а выгода прямая. Материалов с запасом, так что двойной бригадой сделают быстрее, чем одиночной изначальные тридцать восемь метров.
Комендант минуту думает и соглашается. То есть мы не высаживаемся одновременно и широким фронтом, а сначала укрепляем западный участок, потом двигаемся по набережной и общими усилиями ставим восточный «Дворцовый». Эффектов световых, правда, все равно не избежать, но зато, если что будет сэкономлено, останется в крепости…
Комендант смотрит на Званцева. Тот согласно кивает.
Тогда по коням. То есть по корытцам…

Вот, выдали ламинированные схемы — даже не подтереться… Ну да ладно.
Выкатываемся на лед. Нас ждут «хивусы» и катер от МЧС. Грузимся вместе с мужиками из гарнизона. Ильяса и Андрея не видно — оказывается, они вместе с мореманами, теми, что с АК-Б, уже на месте и отстреливают зомби в месте высадки. Нас предупреждают о нежелательности стрельбы по окнам жилых домов и школы и, особенно, о том, что нельзя стрелять по воротам Западной арки Адмиралтейства — там уже скопились курсанты.
Перед нами должны высадиться моряки из группы «Сенат», но с их катеров сейчас развлекаются снайпера, а те катера, что свободны, не смогут подойти к пристани — у них осадка больше.
Николаич неожиданно усмехается и шепчет мне на ухо:
— Не расслабляйтесь, доктор, но я давно заметил: если в начале операции бардак, то дальше все идет нормально. А если в начале все по часам — кончается бардаком.
— Ну бардак вообще-то самоокупаемое учреждение, приносящее доход; где есть четкое руководство, там все получают удовольствие и с радостью его посещают. На мой взгляд, лучше в этом случае использовать термин «бедлам».
Николаич пару секунд на меня смотрит, потом говорит:
— Если с такой точки зрения смотреть, то получается так. Пусть будет бедлам.
А медсестра уже на «хивусе».

Маленькая флотилия проскакивает под разведенным Дворцовым мостом. Замечаю, что стоявшие на лестнице, ведущей в силовое отделение, зомби уже лежат мешками на ступеньках и на площадке.
Проскочив вдоль Адмиралтейской набережной, видим оба катера, почти неподвижно стоящих напротив Петровской пристани. Вблизи заметно, что на каждом по четыре мужика с бесшумными АК-Б. Узнаю Андрея, а Ильяса что-то не вижу. Когда проходим рядом, слышны только легкие хлопки и лязг механизма автомата.
«Хивусы» не без элегантности пристают к гранитному спуску. Выходим проще, чем из трамвая. Приходится пригибаться, потому что снайпера еще стреляют. Но через несколько секунд Николаич командует:
— Пошли!
Катера сдвигаются в сторону Дворцового моста.
Ну вот мы и на Адмиралтейской набережной. Ни одного неупокоенного не видим. Набережная метров на двести пустынна. Здесь много автомобилей, некоторые перевернуты. Те, которые я вижу, мятые, с битыми фарами и фонарями. Уже привычные кучи тряпья, из которых торчат синевато-бледные кисти рук и нелепо яркие кроссовки, или темные башмаки, или женские сапожки, но весьма негусто. Странно, но почему-то у мертвецов редко видны лица, а вот какие-нибудь кислотные кроссовки заметны сразу.
Володя засекает одинокого зомби, неподвижно стоящего у павильончика на набережной. Держим его под прицелом, но пока не хотим шуметь.
За спиной на набережной раздается какое-то шмяканье, а потом длинный скрежет. Оглядываюсь — «Треска» с баржей изволили пришвартоваться. На баржу навалено груза метра на три в высоту, как не потопла — неясно. Вторым, рядом с буксиром, прижав его плотнее к пристани, встал катер с моряками, и они ловко перебегают с катера на буксир, с буксира — на пристань. Тут же начинают таскать вроде знакомые квадраты и прямоугольники… Это же строительные леса, точно!
— Продвигаемся первой тройкой к арке. Остальные на месте, там же медпункт.
Последним сходит седой сапер. Катер тут же отваливает в сторону и уходит к Петропавловке, а его место занимает другой.
Николаич с Сергеем и Димой-опером перебегают к воротам арки.
Туда же кидаются и несколько моряков.
Ворота начинают открываться. Надеюсь, у курсантов хватит терпения не вываливать толпой…
Терпения им не хватило. Выбегают черным горохом человек сорок. Наша тройка тут же теряется в этом потоке. Ну и шумят, конечно. Правда, пары минут восторга им хватает, и они дружно начинают таскать груз с баржи и буксира. Прибывающий катер сгружает еще мореманов. На нем же прибывает Званцев, и ему удается худо-бедно урегулировать процесс. Несколько моряков с ППШ встают жидкой цепью лицом к Сенатской площади. Мы цепочкой перекрываем набережную с другой стороны этой арки.
Вовка наконец-то добирается до мертвяка у павильона. Больше пока целей не видно. Возможно, это потому, что снег валит уже даже не хлопьями, а пластами…
Народу все прибывает и прибывает. У курсантов оказывается с десяток АК-74, и теперь они под нашим прикрытием набивают рожки из снятых с последнего катера цинков. Николаич пообещал ребятам, что утопит любого, кто начнет пальбу без приказа.
Хотели, видно, ответить, но сдержались.
Прямо у нас на глазах лихо лепят конструкцию: это действительно строительные леса, их сейчас собирают на высоту почти двух этажей. Сначала получалось не так чтоб хорошо, потом наконец прибыли непосредственно саперы, и непродуктивный морской энтузиазм сменился четкой сборкой. Со стороны Сенатской площади каркас лесов прикрывают щитами из рифленого железа. Получается довольно изящно, разве что парусность большая, как бы не сдуло эту стену — вон как щиты качает…
Но сапер свое дело знает, и когда вскоре стенка ставится сплошняком, стоит она прочно, не болтаясь на ветру. Замечаю расчалки, заметно и то, что леса прикрепили к асфальту. В общем, быстро, изящно, красиво. Цепочка стрелков перебирается на помост сверху лесов, над внешними щитами они торчат по плечи. Последние щиты почему-то не крепят. А, понятно — с баржи начинают таскать колючую проволоку, кажется, ее называют «егоза». Довольно шустро протягивают три ряда перед стенкой. Потом все забираются внутрь и задвигают щиты. Закрепляют. Вроде все в порядке.
К нам приходят Ильяс и Андрей. Ильяс шипит и чертыхается на пяти, по-моему, языках. Во всяком случае, получается цветисто, но совершенно непонятно. Словно соловей поет. Андрей, как всегда, невозмутим и тащит в руках почти полный цинк патронов. Садятся рядом. Демидов тут же начинает набивку магазинов патронами, в которых есть что-то странное — так-то они обычные медно-красные, с красным лаковым пояском, герметизирующим пулю в гильзе, но вот носик пули раскрашен незнакомо — двухцветно: черный нос и ниже зелено-синяя полоска.
— Это что, к АК-Б?
— Они самые — 7,62 УС.
— А чего Ильяс бесится?
— А ему в спину со всей дури рамой от лесов долбанули, когда мы через баржу пробирались.
— Тогда понятно.
— Готовы?
— Еще нет. Сейчас магазины набьем.
Подходит Званцев и с ним пара офицеров того же ранга. Один предлагает быстро продвинуться к Восточной арке.
Похоже, что Званцев собирается остужать пыл выбравшихся наконец из осады товарищей старым анекдотом про быка, который медленно-медленно спустится с холма… но передумывает. Смотрит на них внимательно и говорит:
— Основная задача — поставить без потерь заграждение к Дворцовой пристани. Быстро только кошки родятся. Сейчас флотские снайпера начнут продвигаться по набережной, а разведка почистит все в жилом квартале. И без свалки.
— Ребята насиделись. Мы их сейчас отправим чистить помещения внутри Адмиралтейства, там есть еще мертвецы…
— Ни в коем разе! Точно будут потери!
— Так что же нам, сидеть сложа руки?
— Пока да. И уймите ребят, а то что-то развеселились. Операция еще не закончилась.
— Есть, товарищ командир…
Моряки с бесшумками выстраиваются в шеренгу. Сзади их подпирают михайловские. На нашу артель выпадает задача пройти внутрь квартала и зачистить Черноморский, Керченский и Азовский переулки. Тяжелое место — дворы, закутки, какие-то сараюшки, построенные еще при Меншикове, наверное. Зомби тут немного оказалось — до сотни. Да и медленные они были. Один меня пуганул сильно. Я не думал, что куча мусора, занесенная снегом, скрывает сидящего человека. Засек, когда он стал шевелиться и протянул руки. Сгоряча забабахал четыре патрона туда, где должна была быть голова. Попал, вероятно, потому как руки безвольно упали вниз и кучка мусора как-то смякла… Одновременно с нами двигались и мореманы, чуть-чуть отставая, чтоб не вылезти под пули наших бесшумников.
Один раз у них вспыхнула заполошная пальба очередями из ППС, но медика никто не звал, так что все в порядке.
Николаич по той самой допотопной рации, что сегодня нам привезли из Кронштадта, корректировал наше движение внутри квартала с движением группы по набережной. Получалось вполне нормально, правда, и расстояние было всего ничего.
Людей в окнах видели пару раз. Тетка открыла окно и просила выпустить их — на лестнице стоят «эти». Велели потерпеть — зачистка домов пока не в наших задачах.
Предупредили, что выходим на набережную. Аккуратно вышли.
Мореманы странно себя ведут — то и дело встают на коленки и смотрят под стоящие машины. Спросили их, в чем дело. Оказывается, зомби прячутся под машинами. От снега, что ли? Один такой и уцапал за портки центрального снайпера. Тот так взвизгнул от неожиданности, что теперь ему это долго будут вспоминать. Шарахнулся в сторону, выдернув мертвяка из-под машины как морковку с грядки. Тут-то Михайловские и оттянулись… Эту пальбу мы и слышали. Удивительно, но, несмотря на все рикошеты, никого живого не зацепило.
Интересно выходит, зомби стали прятаться и маскироваться?
Прошу показать этого ловкача.
Отходим чуток назад. Николаич тут же, да и Дмитрий пошел.
Из-под помятой «десятки» торчит по пояс грязнючий труп. Автоматчики влепили в него не менее полсотни пуль. Примерившись, тяну его из-под машины, выбрав для тяги более-менее чистый кусок рукава. Не без натуги вылезает полностью.
— Бампер-перелом, — заявляет Дмитрий.
Да, у мужичка перебиты голени в типовом месте. Именно так обычно ломает ноги пешеходу наскочивший на него автомобиль. Ноги в месте перелома изогнуты под углом и ступни в носках вывернуты. Значит, мужика сбили, и поэтому он оказался под машиной? Или все же сам залез? Есть о чем подумать. И тот в куче мусора случайно оказался или прятался?
— Несколько лет назад в Купчине в подземном переходе к метро так бомж помер, — говорит Саша, — в первый же день с него куртку сняли. А потом как-то вокруг него складывался мусор. Когда через неделю его наконец увезли, из кучи мусора только носки ботинок торчали.
— Да врешь небось!
— Честное слово, неделю лежал. И народ утром на работу, вечером с работы — и все мимо него. Там нюанс такой: метрополитен и железная дорога никак не могли разобраться, чей это кусок тоннеля.
— Ну ясно одно — глаз востро держать надо вместе с ухом. Пумилектом!
— И лучше руками не трогать. Я с собой веревку взял, так что если понадобится кого тягать неприятного, то лучше веревкой.
Вот ведь! Я же видел, как Николаич куски резал от бухты, когда блокировал ворота и всякие двери. А я лапами, хоть и в перчатках.
— А этот чего без башмаков? Приглянулись кому? — осведомляется Саша.
— Скорее слетели, когда его сбили. При ударе машины со скоростью за шестьдесят ботинки почти всегда слетают. И сапоги. — Это Дмитрий.
— Серьезно?
— Совершенно.
Есть о чем подумать. Но сейчас самое, пожалуй, сложное — надо ставить забор в самой гуще автомобильной пробки. В день общего исхода тут рвущиеся в разных направлениях автомобили собрались в кучу. Не будь тут зомби, водители в конце концов разобрались бы. Но вылезший из машины становился мишенью и, судя по всему, добавлялся в кучу мертвяков, окончательно запиравших любую попытку рассосать эту пробку. В нескольких машинах до пробки уже попадались зомби — раненые раньше доплывали уже в салонах. Здесь же вполне могут быть и живые, так что надо смотреть.
Выковыриваю из кармана пачку патронов к ПМ. После того как я отстрелялся по куче мусора, сразу поставил полную обойму. А вот потраченные патроны не восполнил. Запихиваю кургузые, толстоголовые патрончики в обойму. Примеряюсь, чтоб, если что, выдернуть ПМ из кабура, но на изготовку беру уже ППС. Если пойдет стрельба, то тут он лучше будет.
Стоявшие мертвяки уже аккуратно отщелканы из бесшумок. Но вот что под машинами и что в машинах — совершенно неясно. Сбиты машины тесно. Их тут сотни три, причем и на лестнице пристани несколько штук, и на площадке перед львами и пристанью, и на тротуаре, и даже в воду «опель» скатился… Как тут ставить заграждение?
Вижу, что открываются ворота Западной арки. Появившиеся курсанты гораздо осторожнее. Николаич и Званцев убегают туда. Седой сапер, отшагавший с нами эти четыреста метров набережной, двигается к ним. Вижу, что курсанты начинают через ворота затаскивать автомобили в глубь комплекса Адмиралтейства. Сзади рыкает двигатель. Обернувшись, вижу, что ребята завели «шниву» и, расталкивая авто, начинают пробивать дорогу на набережную… К Дворцовой пристани не подойти — полузатонувший «опель» мешает. «Треска» с нагруженной баржей (а вроде столько всего сняли с нее!) барахтается неподалеку.
Потом «Треска» отваливает в сторону, а ближе подходит катер. С него швыряют на пристань трос, и кучка курсантов его ловко ловит. Почему-то забрасывают трос обратно на катер. Через пару минут катер кособоко пятится в сторону середины реки, сдергивая автомобиль. Некоторое время он плывет вслед за катером, медленно погружаясь. Катер подходит снова и утаскивает на глубину вторую машину — с лестницы. Потом еще одну. Отходит в сторону фарватера катер, и «Треска» наконец производит свой коронный трюк: «Плюх покрышками. Скрежет баржами». Тут же с нее тащат металлические конструкции, деревянные щиты и гофрированное железо, обрамленное досками (видно, для прочности).
Общими усилиями моряки и курсанты освободили от автомобилей маленький пятачок у ворот. Но чтобы разобрать все это, нужно куда больше времени. По машинам скачут несколько человек, — похоже, они растягивают мотки «егозы», заодно прихватывая ее к стоящим машинам, чтоб тупой зомбак не намотал ее на себя, сорвав заграждение… На пятачке уже собрали секцию тех же строительных лесов, только какую-то новомодную. Похоже, западного производства. Туда сразу забираются пара снайперов. Еще двое устраиваются на каменном постаменте адмиралтейского якоря — кубик высотой метра четыре…
Те, кто тащит колючку, сгрудились в одном месте — что-то делают. Слышим треск выбитого стекла. Машут руками, к ним побежали еще человек пять. Один из снайперов на вышке вдруг пускает вверх ракету. Желтая, на парашюте. Значит, зомбаки двинулись, привлеченные всей этой кутерьмой. Ну сейчас начнется!
Одна за другой начинают взмывать ракеты самых разных цветов — и с парашютами, и без, с воды лупят тоже — просто салют новогодний. Катерники, видимо, имеют на вооружении более солидные штуки — оттуда вылетают здоровенные ракеты. Одна, правда, пролетает в метре над моей головой и врезается в скульптуру, украшающую арку, другая такая же, наоборот, бессильно падает чуть не в самую кучу курсантов, стоящих у колючего заграждения.
Но, несмотря на ракеты, бесшумники молотят не останавливаясь. Толпа идет! А заграждения, как такового, еще и вполовину нет. Да и выглядит оно хлипко — куда хуже того, которое встало у Сенатской площади. Здесь это жидковатый заборчик без стрелкового помоста и высотой метра три…
Глянув на Дворцовый мост, вижу бегущих по свалившимся в кучу машинам двух людей. Зомби? Нет, скорее живые. Точно живые! Откуда ж они вылезли? Кроме как из силового отделения, неоткуда им было взяться.
Перебегаю, прыгая по капотам и крышам авто, на ту сторону дороги — ближе к пристани. И тут мне открывается перспектива Дворцовой площади и Эрмитажа. Да там черным-черно!
В пальбу бесшумок вплетается пальба пэпээсов. Пока лупят короткими очередями, а саперная группа ухитряется при этом тянуть забор, увеличивая его с каждой минутой. Вижу, что из окон Адмиралтейства и, по-моему, даже с крыши взлетают ракеты и фальшфаеры красного и малинового огня. Все-таки основная масса мертвой толпы глазеет на представление, по машинам к нам лезут немногие, но и их десятки.

Кучка моряков, тесно сгрудившись, двигается ко мне, переваливаясь по стоящим вплотную машинам, как гусеница многоногая, вроде они что-то волокут. Следом поспешает еще одна — поменьше. Двое с Дворцового моста добегают до саперов, ставящих забор с другой стороны — от львов. Причем у них получается прочно — они используют как опору постаменты скульптур. Один из саперов стоит на льве и отчаянно колотит молотком. Беглецов отослали ко мне — практически вместе с первой кучкой моряков они добираются до меня. Отправляю их к Званцеву.
— Женщину с ребенком нашли в автомобиле, живые еще. Там много людей в машинах, но все мертвые, а эти — живые!
— У вас в Адмиралтействе найдется теплая комната и теплое питье?
— Найдется!
— Бегом туда потащили! Надежда Николаевна, вы тоже с нами! Званцев! Николаич! Медпункт будет в Адмиралтействе, пришлю курсанта для связи!
Ребята также гусеницей, пыхтя, волокут свой груз — мелькает иссиня-бледное лицо, красно-синяя куртка.
— Точно живая?
— Точно!
— На глаза смотрите!
— Да знаем! Уф, знаем!
Быстро вспоминаю, что надо делать, — тетка явно замерзла за то время, что сидела в автомобиле. Обезводилась, конечно. Надо отогревать. Скорее вспомнить, что надо делать. Что мы делали в такой же ситуации тогда, зимой 2003 года?
На рысях проскакиваем в ворота, тут уже тащить проще. Не успеваю запомнить, куда нас ведут — впечатление, что какой-то хозблок. По дороге успеваю отправить ближнего ко мне курсанта — шустрый такой и трогательно лопоухий — за теплым сладким чаем, или компотом, или другим ТЕПЛЫМ, а НЕ ГОРЯЧИМ питьем, и чтоб тряпок принес, валенки, если есть, меховые рукавицы или перчатки. Когда он убегает, понимаю, что все кучей он не притащит — посылаю второго в помощь.
Комнатушка полутемная, висят шинели. То ли каптерка, то ли сушилка, но тепло — очень здорово. Прошу притартать матрасы, если есть (оказывается, есть) совсем рядом.
Двое еще побежали.
Тетка при ближайшем рассмотрении оказывается лет под тридцать, симпатичная крашеная блондинка, вместе с нею сынишка лет пяти-шести.
Так. Первым делом раздеть догола обоих. Стылая одежда сейчас холоднее, чем воздух в комнате. Сыненок выглядит хуже, чем мама, ну да это понятно: у детей система терморегуляции отлажена хуже, чем у взрослых, потому и замерзают они быстро, куда быстрее взрослых. Опять же плохо, — худенький, был бы потолще, не так бы замерз, но видно, что мамка его согревала как могла, потому, скорее всего, вторая степень переохлаждения у обоих — температуру мерить некогда, кожа бледная, синеватая, с мраморностью… Дыхание у мамки десять вдохов в минуту. Пульс пятьдесят пять ударов в минуту. Проверяю на сонной артерии — так проще. Наблюдается резкая сонливость, она все время словно бы отключается.
— Как вас зовут? Вы слышите меня? Как зовут сына? — ору довольно громко, за это время успеваем снять одежонку с мальчишки и поснимать большую часть одежды с мамки. Они на это не реагируют, — следовательно, симптом угнетенного сознания у них есть. Смотрят оба бессмысленно, но в сознании… Значит, надо орать, и громко, — тогда понимают.
— Как зовут сына?
— Я Рита…
Ну прям как в старом анекдоте про мальчика-тормоза.
Однако если контактна, уже лучше. Гораздо лучше. Что еще радует — когда стягиваем джинсы с мальчишки и джинсы с Риты, становится ясно, что не мочились они в штаны, — значит, до последнего времени в разумении были, не так все плохо. Нет, ну, кроме этой дерюги, и одежды нет другой! Дались всем джинсы, черт дери эту одежонку! В России крестьяне такое носили только летом, когда было жарко, а тут и зимой, и весной. Помню, как приятели немцы охренели, когда увидели в этнографическом музее на наших крестьянах 1880 года джинсовую одежду — только вот молний не было и лейблов, зато была груботканая материя, покрашенная синей кубовой краской (так в России называли «индиго»), И была она привычна, причем именно для самых бедных. Кто побогаче — уже ею брезговал… А тут нате, неслыханное изобретение Левиса — рабочая одежда для грузчиков и рудокопов. Все как с ума посходили… Ну не полезно ее носить! Черт возьми!
Вытряхиваем Риту из кофточки, лифчика… Колготки к фигам. Груди у Риты с тонкими шрамиками снизу — силикона зачем-то себе навставляла. И фигура как нынче принято — сухощавая, очевидно сгоняла с себя жирок нещадно. Тоже нехорошо, — значит, все, что организм мог использовать для обогрева себя, уже использовал, запас энергии у таких невелик.
Стринги? На фиг стринги, а вот где парень с валенками?
— Не спи, не спи! Не спи, Рита! Как зовут сына? Как зовут сына?
Парни вопросительно на меня смотрят.
— Помогать будете?
— Уже помогаем.
— Тогда тоже раздевайтесь. До трусов.
С удовольствием отмечаю, что Надежда, раздевая вместе с одним из курсантов малыша, все время его тормошит, разговаривает с ним, и голос у нее приятный и звучит убедительно. А умные люди мне не раз говорили: даже с потерявшим сознание пациентом надо разговаривать все время — больше шансов, что вытащишь. И Надежда именно так и делает.
Ожидаю, что курсанты начнут мяться, как булка в попе, и хихикать, но один из них понимающе говорит:
— А, эсэсовский способ!
И они довольно шустро скидывают с себя свою казенную амуницию.
Только я примеряюсь, как обмотать конечности пострадавшим теми же шинелями, как прибегает тот, лопоухий. Он тащит почему-то три валенка, здоровенный чайник и кучу тряпок — потом оказывается, что это какие-то драные простыни.
Теперь надо временно законсервировать холодную кровь в коже и клетчатке конечностей и отогревать голову и туловище: старый закон — греть с центра.
Один из раздетых курсантов пристраивается за Ритой, обхватывает ее лапами, греет ее спину своим пузом и грудью, а бока — согнутыми в коленях ногами. Второй забирает мальчишку и тоже греет его тельце собою. Я, обмотав ногу Риты простыней, запихиваю ее в валенок, благо он сорок последнего размера, а Надежда делает то же с ногами мальчика — они свободно уходят обе в одну обувку.
— Рукавицы, перчатки принесли?
— Женька побежал, сейчас принесет!
Так, ноги в валенках, хорошо. Теперь обмотать простынкой руки — и можно поить. Чайник оказывается горячим. Сильно горячим. А тогда мы вот так! Обматываю чайник оставшейся не при делах простыней так, чтоб не жегся, и, проверив его рукой — не жжется, гож в дело, — прикладываю это все к затылку и шее Риты.
Волосы у нее короткие, под мальчика, так что греть должно хорошо.
— А я слышал, что растирать надо все тело! — говорит лопоухий.
— Не при второй степени. Вот если бы у них была гусиная кожа, стучали зубы и они были в эйфории или на вопросы бы отвечали… Тогда да, растирания или в теплую ванну — и вскоре все было бы в порядке. А у этих явно вторая степень. Самая охлажденная кровь у них как раз в коже. Начнем растирать — погоним эту холодную кровь в мозг и к внутренним органам. Получим двойной убыток: охладим мозг и органы еще сильнее, а кожу разогреем.
— А чем плохо кожу-то разогреть?
— Лёнь, подмени меня. Я сам замерз — такая Снегурочка, понимаешь. Как снежную бабу обнимаю… — Это тот, который Риту собою греет, так шутит. Но и впрямь видно, что замерз.
Меняются. Я все еще грею Рите затылок и шею чайником, проверяя, не жжется ли он. Надежда гладит ладошками мальчишку по голове.
— Кожу плохо разогревать потому, что сейчас охлажденные ткани словно спят и потребляют кислорода самую малость, не так, как в нормальном состоянии. Кровообращение тоже угнетено холодом, потому в кровь поступает мало кислорода. А его и нужно мало — именно благодаря этому ткани и живы. Разогреем верхние слои кожи растиранием — ткани потребуют нормального количества кислорода, а нижележащие слои-то еще холодные, кровообращение-то никакое. В итоге у разогретых сверху тканей начинается кислородное голодание, и они гибнут… Нам это надо?
По ходу разговора все время периодически проверяю пульс. Пока ничего нового. Ну чуток разве почаще. Вижу, что Надежда делает то же. Молодец!
Парни меняются еще раз.
Пробую чайник — вроде бы уже можно поить. Проверяю сам, что в чайнике. Там сладкий чай. Даже не так — там СЛАДКИЙ чай. ОЧЕНЬ СЛАДКИЙ!
— Рита!!! Рита!!! Ну-ка давай чайку попьешь!
Пристраиваю носик ей ко рту, осторожно наклоняю.
Сначала пациентка не пьет и немного сладкого чая выливается изо рта. Говорю громко, добиваюсь хоть какого-то внимания — и маленькая победа: начинает глотать и довольно долго пьет. Пульс уже под шестьдесят. Даже, пожалуй, шестьдесят два в минуту.
— Мите чаю дайте…
О, заговорила, отлично!
— Сына Митей зовут? Он Митя?
— Митя… Дайте ему…
Да с нашим удовольствием! Передаю чайник Наде. Управляется ловко. Пожалуй, половчее меня. Опыт явно немалый.
— Так, ребята, теперь, после того как она попила, можно вам и лечь. И грейте ее вдвоем. Ноги-руки не надо, а вот затылок, голову, шею — обязательно.
Ребята пристраиваются поудобнее, а я накидываю на них шинели.
С мальчонкой поступают так же. То, что он просит еще попить и жадно присасывается к чайнику, меня радует.
— Эсэсовцы все ж умные были. Сволочи, но способ открыли хороший. — Это тот, которого вроде Леней зовут.
— Ага. Судя по мемуарам немецких солдат и офицеров по Второй мировой, они у нас много каких открытий сделали: и что здесь есть зима, и что во время зимы холодно и падает снег, и что зима — это генерал, как и генерал грязь, и что СССР, оказывается, большая страна…
— И еще, что когда им бьют морду, то это неправильно и больно.
— Вот-вот. Эсэсовское открытие способа отогревания можно было бы сделать и не убивая несколько сотен наших военнопленных. Спросили бы любого северянина — хоть якута, хоть чукчу, хоть архангельского помора. А так словно в старой театральной шутке, когда нахальный певец выходит на сцену и заявляет: «„Шаль“. Романс Глинки. Исполняется впервые». Ему из зала: «Да что за чушь, этот романс уже сто лет как исполняют!» На это певец высокомерно заявляет: «Мною исполняется впервые!» Вот и они открыли то, что известно северянам минимум пару тысяч лет и тайной не является.
— Она, кажется, заснула!
Ну-ка. Если заснула, это хорошо. А вот если помирает, это хуже. Такой удар по организму тем и плох, что начинает рваться там, где тонко. Черт ее знает, что у нее не в порядке.
Но вроде бы она действительно уснула, да еще во сне теснее прижалась всем телом к тому парню, которого зовут Леней. И не только прижалась, а закинула на него согнутую в колене ногу и обняла рукой. Почему-то многие женщины любят так спать…
— Ленька, после того что у вас с нею было, ты, как будущий офицер, просто обязан на ней жениться.
— Это ты от зависти! Сам-то на себя посмотри.
Проверяю пульс — уже близко к норме. Мальчонка опять присосался к чайнику и явно оживает. Спрашиваю у Надежды:
— Как у него?
Подтверждает, что и у мальца показатели пульс — дыхание нормализуются.
Раз так, то пока мне тут делать нечего. Прошу лопоухого провести меня к заграждению.
Не успеваем выйти из ворот, как навстречу идут Николаич со Званцевым, оба местных майора и те двое, с Дворцового моста. Замыкает шествие седой сапер. Лицо у него странное: вроде бы и удовлетворен делом, а вроде что-то и ест его в душе.
— Ну как?
— Забор поставлен, сейчас уже утихомирились.
— Не нравится мне этот забор. Ненадежен и нефункционален. Эрзац!
Теперь понятно, чем сапер недоволен.
— Пару дней постоит.
— Почистим набережную, растащим машины — усилим. Стройматериалы разгрузили. Так что справимся.
— Если не потеплеет. Покойники на солнышке пошустрее будут. Как змеи.
— Мы поторопимся.
Лопоухий делает странное порывистое движение к Званцеву. Тот протягивает ему руку, словно останавливая:
— Здравствуй, сын!
— Здравия желаю!
— Ну как?
— Нормально.
— Отведи доктора на «галошу», комендант просил его прибыть побыстрее.
— Доктор, тут у вас дела еще есть?
— Срочных нет.
— Тогда стоит уважить коменданта, — говорит Николаич. — И возьмите пару сигар из запаса. Пригодятся.
Явно знает что-то, чего не говорит.
Лопоухий сопит обиженно. Похоже, что сухая встреча с отцом его огорчила. Парень явно ожидал совершенно другого. Ну понятно, суровые морские волки, никаких сюси-пуси…
Залезаю на «хивус». Водила незнакомый, но белая кобура с наганом очень знакома. Кивает мне водила и отваливает от пристани, на лестнице остается обиженная фигурка лопоухого Званцева-младшего, маленького на фоне сваленных кучей строительных конструкций. Хороший парень. Зря отец с ним так сухо…
— Как прошло?
— Вроде без потерь. Осталось еще зачистить жилые дома да в Адмиралтействе тоже в некоторых помещениях мертвяки.
— Спасенных много?
— Не меньше двух сотен.
— Курсанты?
— И преподаватели, и штатские тоже есть.
— Теперь, наверное, то же с училищем имени Фрунзе делать будут. Там тоже курсанты заперты. Но на Васькином острове упырей много больше.
— Наверное.
— А мы сегодня видели три бронетранспортера — шли по Литейному мосту от Большого дома.
— Ну так не мы одни живы…
— Похоже на то…
«Галоша» сквозит почти до самых ворот. Как только схожу на пристань, она разворачивается и уходит обратно к Адмиралтейству.
Непонятно, брать сигары и идти к Овчинникову? Или, наоборот, сначала комендант. А потом сигары. И почему две? Я со времен армии не курю. Ладно, пойду к коменданту без сигар.
— Хорошо, что вы пришли… — Меня встречает старый знакомый — Павел Александрович. Тот, что предупредил об опасности поедания медвежьей печени. — Я вас уже давно жду, а времени мало.
— Меня попросили зайти к коменданту.
— Так я вас и ждал поэтому. Идемте, не хотелось бы опоздать.
— А комендант где?
— В Артиллерийском…
— Да в чем дело-то?
— Вы слыхали, что во время зачистки зоопарка пострадали два человека?
— Да. Слыхал.
— Один из них наш коллега. Он не просто пострадал, он спас другого человека — молодого парня из гарнизона. Тот растерялся, а наш сотрудник его успел отпихнуть, спас таким образом. А сам не успел. Он просил, чтоб вы к нему зашли. Ему уже совсем плохо, но до конца десанта к Адмиралтейству не хотел вас отвлекать. Теперь там все успокоилось.
— Но я же ничем помочь не могу. Вы же знаете, Павел Александрович.
— Значит, можете. В конце концов, попа тут нет, да и неверующие мы большей частью… А врачебная тайна не хуже тайны исповеди.
— Я его знаю?
— Вы его наверняка видели. Он предложил кандидатуру Овчинникова на пост коменданта.
Ага, тот сухонький старик с планками… Две Красной Звезды, одна «За отвагу»… Жаль, похоже, хороший был человек, а я даже и познакомиться с ним не успел.
— Ну что ж, пошли… Только я на секунду заскочу к нам в «Салон».
…Во дворе Артиллерийского идет возня: люди раздвигают стоящие во дворе экспонаты и, если я правильно понимаю их намерения, открывают дорогу инженерным слонопотамам, увешанным экскаваторными ковшами, бульдозерными ножами и прочими милыми штучками. С другого края торчат две БРДМ, там тоже копошатся.
Идем по первому залу, дальше поднимаемся наверх по лестнице мимо библиотеки на втором этаже и поворачиваем направо — в давно закрытый четвертый зал. Тридцатые годы сейчас не в моде — Халхин-Гол, Хасан, зимняя война… Множество экспериментальных образцов оружия, трофеи, неслыханно героические картины… давно здесь не был.
Старик лежит рядом с витриной, где выставлены пробные образцы пистолетов-пулеметов. Тогда конкурс выиграл ППД — и неудачливые конкуренты оказались в музее. Мне из них всегда нравился ПП под нагановский патрон — этакий маленький карабинчик с маленьким магазином и трогательно выточенной деревяшкой с выемками для пальцев, наполовину прикрывающей магазин…
— Приветствую вас!
Ну да, здравия желать не получится… Плох старик…
Очень плох. Вздутое багровое лицо — его укусили то ли в скулу, то ли в щеку, — и на рану неряшливо прилеплен грязный и нелепый носовой платок с дурацкими розовыми свинками и цветочками. Уже омерзевшая каша во рту при разговоре и все прочие признаки близкой смерти от укуса зомби…
— Взаимно. Хорошо, что пришли. Паша, ты иди пока, мы поговорить должны…
— Да, конечно, конечно…
— Располагайтесь, доктор.
Звучит как «расплыгатсь доктр».
— Слушаю вас. Чем могу быть полезен?
— Есть просьба. Или пожелание. Точнее, и просьба, и пожелание. Просьба: нет ли у вас чего-нибудь покурить? Не по чину собирать старые хабарики, как сейчас многие делают, положение обязывало, а курить хочется до зеленых чертей.
Вот чертов Николаич! Откуда знал-то?
— Да, захватил. Такие подойдут?
— Не может быть! Кубинские! Еще как пойдут, если не пересушены. Да хоть и пересушены. Да, эти были у меня любимыми, тем более что я на Кубе пожил долго.
Лучше не придумать!
Старик довольно ловко, хотя руки и трясутся, проводит манипуляцию обрезания кончика, закуривает и с наслаждением полощет рот дымом. Видно, что ему больно из-за порванной щеки, но момент слишком хорош, чтоб на такую мелочь обращать внимание.
— Просто замечательно. Уважили, как принято говорить, старика. Теперь пожелание. Как вам известно, наверное, я совершил невероятно героический поступок — самоотверженно спасая жизнь другому человеку, пожертвовал, так сказать, своею жизнью за други своя.
— Да, слышал.
Что-то дед больно патетичен. Конечно, у стариков есть такой пунктик, но этот не таков — железный старик. Скорее ехидствует и иронизирует.
— Отлично. Это я про сигару. Я боялся, что дырявая щека не даст поговорить и покурить. А ничего, платок присох и держит.
— Я могу наложить повязку.
— Глупости. Из того же разряда кретинизма, как обязательная стерильность иголки в шприце, которым в Америке колют яд приговоренному к смерти. Поберегите бинты кому другому. Так вот — у меня меланома. Нодулярная меланома. Терминальная стадия.
Опаньки! Я не онколог, но что такое меланома, слышал. А нодулярная — самая паскудная разновидность, если не ошибаюсь. Теперь понятно, почему старик такой сухонький. Кахексия это. Ну а терминал… Это я и студентом знал.
— Коллеги об этом не знают. Я бы хотел, чтобы и не знали. А говорю вам, чтобы хоть кто-то был в курсе, — я не ангел и не святой. Брать обезболивающие негде. Анальгин уже не помогает. Потому мой поступок не геройство. Точнее, если и геройство, то вынужденное. Как у Гастелло, или кто там по последним сведениям ррразоблачителей вместо него был, — прыгать поздно, полет бреющий, все равно кранты, а воткнешься в колонну, хоть какая-то польза будет от неминуемой авиакатастрофы… К чему это говорю. Я не хочу, чтобы мое имя трепали всякие пройдохи. Не хочу, чтобы из меня делали нелепого идола вроде несчастной Космодемьянской или Матросова.
— А что, к тому идет?
— Идет. Вы ж эту импозантную сволочь всякий раз видите, когда в штабе бываете. От любого реального дела он бегает как черт от ладана. Единственное, что он умеет, — интриговать, подсиживать и молоть языком. И сейчас он уже примеривается стать нашим доктором Геббельсом. Но Геббельс был трудягой, и талантливым трудягой, да еще верил, что его министерство билось на переднем крае Великой Идеи. У нашего седого знакомца идея одна — ничего не делать, а жрать вкусно и быть в начальстве. Правда, даже здесь, в заповеднике, самым главным не стал. Потому и пропаганда его будет отвратительной — как у наших главпуровцев, будь они неладны. Мы ведь «холодную войну» проиграли только из-за недооценки пропаганды. И у нас пропагандой занимались последнее время или дураки ленивые, или прямые предатели. Вот и результат… У вас язык должен быть хорошо подвешен, как это положено врачам. Если эта скотина начнет корчить из себя очередного политработника, заткните ему пасть. Я говорил Овчинникову, чтоб он поручил хоть какое-нибудь реальное дело этому негодяю, но пока таких дел, чтоб люди в результате провала не погибли, у нас нет. И людей лишних нет. Но выпускать этого гуся на оперативный простор нельзя. Возьметесь?
— А у меня есть выбор? Сидеть и слушать высокопарную лживую чушь… Нет, не хочется.
— Вы уловили суть. Раз говорит о святых вещах, значит, и сам святой. Как же, проходили. Не могу сказать, что все политруки, с которыми встречался, были дрянью. Не все. Но многие. И поди им возрази — это ж мятеж! Потрясение основ! Помню, приехал такой штукарь нам лекцию читать. И рассказывает нам, офицерам-артиллеристам, о расцвете Средней Азии в лучах учения Маркса — Энгельса. Говорить не может, читает по бумажке. А там, видно, плохо пропечаталось… Вот его и заклинило: «Дыхкане копали землю лопыгами… то есть копыгами… — внимательно присмотрелся, — дикамыгами». Тут уж мы заржали, так потом нам такую выволочку устроили. За «дикамыги»…
— Но ведь людям нужны героические примеры? Иначе не было бы саг, легенд, эпосов. Фильмов, наконец! Вот ведь Толкиен как на ура пошел!
— Нужны. Еще как нужны. Но мы об этом чуть позже поговорим. Я уже как плыву. Есть еще пара дел, потом побеседуем. Под сигару. У вас же и вторая есть, я видел. Если дадите ее мне, то я просто физически не дам себе помереть не докурив…
— Я слушаю.
— Тогда держите.
Откуда-то вытаскивается элегантный пистолет странного вида. Белого металла, с сильно скошенной назад рукояткой. Не видел раньше такого. Черная пластиковая накладка на ручку, щиток со стрелой. Вроде бы ижмашевская символика. Тяжелый, килограмм где-то тянет. Но, судя по дулу, под мелкашечный патрон. В ладонь ложится уютно, правильно. Удобная рукоятка.
— Не узнаёте?
— Нет. Знакомое вроде что-то есть, но не узнаю.
— Это «марго». Переделка пистолета Марголина.
Ну а я знаю. Гениальное творение слепого оружейника. Отличный спортивный пистолет, простой и точный. А это, значит, дочка…
— Вижу, что с пистолетом Марголина знакомы. Следовательно, и эта машинка проблем не вызовет. Я было сам уже примерялся, но решил, что торопиться с сеппуку не стоит. Хотя мысли такие, особенно по ночам, все время были. К слову, сейчас боли ушли. Доводилось видеть — перед концом становится вдруг легче. — Старик поблескивает светло-голубыми глазами. Пускает дымок. — Тут нет самовзвода. Предохранителей тоже нет. Магазин мелкий — всего на семь патронов. Мушка цеплючая. В бой бы не взял, а для куп де фас — оптимально. Дарю.
— Спасибо.
— Теперь еще вот что. У Паши возьмите схему. Есть тут неподалеку складик одной транспортной фирмы. Там сейчас складировано тридцать тысяч патронов — 5,6 мм, мелкашка. Взять будет несложно. К завтрашнему дню будут готовы обе БРДМ. Наши собираются на рынок податься, без вас не обойдутся. Вот и заберете по дороге. У вашего старшого видал винтовки-мелкашки. Так что пригодится. А теперь — что там насчет героизма и второй сигары?
— Вот, держите сигару.
Старик цапает продолговатый сверток табачных листьев как величайшую драгоценность. Первую он уже скурил с невиданной скоростью. Маленький окурок аккуратно кладет на стекло витрины, притушив до этого.
Руки у него дрожат куда сильнее… Похоже на то, что говорить нам придется недолго. Жаль. Человек явно много повидавший, умный, рассказчик, наверное, отличный. Сколько раз жалел, что не поговорил вовремя, не порасспрашивал. А такие люди, в отличие от пустобрехов, рассказывать о себе не очень любят. И вколоченная с молодости забота о секретности, и подписки о неразглашении, и вечное «так я не один воевал, все наши воевали…» А потом поздно, и пласт информации исчезает…
— Так о чем мы? О героизме? Да, конечно, нужен. Но вот посмотрите, как набрали героев-смертников в сорок первом году, когда все трещало и сыпалось и надо было людей хоть чем-то воодушевить. Так весь набор этих камикадзе и гнали до самой перестройки. Удобно, ничего изучать не надо, весь опыт войны псу под хвост — у нас же есть ядерный зонтик, чего думать. В итоге молодежь про этих героев анекдоты друг другу рассказывает, Резуна читают взахлеб, ну а фильмы о войне и раньше-то паршивые были, а уж сейчас их и матом не опишешь. Даже не бред! Доктор Геббельс куда как тоньше работал. Но был бы доволен — в его русле вся эта похабщина…
— А какие герои, на ваш взгляд, нужны были?
— Сколько у нас было Героев Советского Союза? Полных кавалеров ордена Славы? Героев — двенадцать тысяч триста пятьдесят два человека. И сто пятьдесят награждены дважды и трижды. Кавалеров Славы всех трех степеней — две тысячи пятьсот шестьдесят два человека. И четыре женщины среди них, к слову. Не о ком писать? Ну-ну… А зачем стараться, изучать что-то… Берешь и пишешь про набор наших камикадзе — и все довольны. Потом, правда, появляются ррразоблачители: и Гастелло не герой, и Матросов — уголовник и поскользнулся, а Космодемьянская вообще чудовище — села жгла с жителями… Посмотрел бы я на этих ррразоблачителей, как бы они вели штурмовку на бреющем, пулеметный дзот подавляли и как бы на виселицу шли! Сволочь пустомельная… Ну и Резун, конечно, — тут его успех целиком заслуга наших мудаков из ГлавПУРа. Их детище и слава. Но, конечно, гений, тут бесспорно!
— В чем гений? Резун? Вы серьезно?
— Конечно Резун — гений! Врать каждой фразой — это талант. Мало кто так умеет.
— А, ну да. В главном-то он прав, как говорят его почитатели, когда их припирают к стенке…
— Кретинизм не лечится. Главное же по Резуну, кто не помнит: РККА проигрывала рейху в сорок первом и сорок втором годах не потому, что вооруженные силы рейха были великолепны и на тот момент являлись лучшими в мире, а потому, что РККА была вооружена агрессивным, наступательным оружием, предназначалась к агрессии, а обороняться у нее не получалось, ибо она была армией-агрессором изначально. Принимаем на веру этот постулат. Смотрим на период с тридцать девятого по сорок первый год именно с этой точки зрения. И видим: войска рейха разгромили польскую, датскую, французскую, норвежскую, греческую, югославскую, голландскую армии и так далее, попутно отвешивая пинков англичанам, новозеландцам, австралийцам, где бы те им под горячую руку ни подвернулись, именно не потому, что были сильнее и опытнее, а потому, что все перечисленные армии были агрессивными и были вооружены агрессивным оружием, не приспособленным к обороне. Весь мир проявлял таким образом агрессивность к Германии, и потому вся Вторая мировая была сугубой защитой бедных немцев от всех остальных. А Великобритания еще и агрессивные планы лелеяла в отношении Японии, судя по тому, с какой легкостью самураи взяли Сингапур вдвое меньшими силами и раздали слонов англичанам везде, где те им попались… У США в Пёрл-Харборе тоже агрессивные линкоры ничего не смогли сделать для своей защиты…
— Интересный подход.
— Ничего особенного. Продолжение логической цепи самого Резуна.
— А что вы его Суворовым не называете?
— Суворовы — плеяда русских полководцев. И как на своем плакате точно отразил ситуацию московский художник Даня Кузьмичев, Суворов — это полководец. А Резун — это какашка. Не возразишь.
— Но зачем тогда вся эта титаническая возня с Резуном?
— Отрабатывает хлеб. Как перебежчик он сущая ерунда. Не Гордиевский, не Пеньковский. Один апломб и мания величия, а пользы как от разведчика — ноль. Вот и пускает дымовую завесу. Роль Англии в развязывании Второй мировой очень велика, массу сил приложили для этого, вот и сваливают со своей больной головы на нашу здоровую.
— Ну да Мюнхенский сговор, «Странная война»…
— Это уж поздние последствия. Вы про Версальский договор слыхали?
— Да, он был подписан после Первой мировой войны.
— А какова была основная декларируемая цель этого договора?
— Окончание военных действий?
— Нет, основной целью было не дать больше никогда грязным гуннам — немцам встать на ноги и снова угрожать миру в Европе. По договору им запрещалось иметь армию больше ста тысяч человек, иметь авиацию, танковые войска, тяжелую артиллерию и еще тысяча всяких разных унизительных запретов. Даже длина ствола у пистолетов и та была ограничена. Основной промышленный район — Рейнский — был демилитаризирован. Что говорить, стоило немцам пикнуть, и их города занимала бельгийская армия, подавляя всякий протест. Бельгийская! Думаете, рейхсвер открыл у нас тут школы от хорошей жизни?
— А, танковая, авиационная, химическая! Читал! Но ведь это наши спецы учили немцев?
— Какие спецы и чему? Немцы в Первую мировую спроектировали, создали — массовым производством, серийно — свои собственные танки. Успешно применили их в боях, отработали боевое применение, взаимодействие с пехотой и артиллерией, обслуживание и ремонт. А что у нас? Россия выпускала серией в Первую мировую свои танки?
— Вроде нет.
— Вот именно. Ни одного серийного! И чему наши, работавшие на трофеях, могли обучить немцев, имевших свой собственный боевой опыт? Смешно! Нет, как раз немцы учили наших, за что рейхсверу спасибо. И в тридцать третьем году, как Гитлер к власти пришел, все сотрудничество кончилось. И тут почему-то Англия и Франция (гаранты соблюдения норм Версальского договора) Гитлеру чуть ли не ковровую дорожку постелили. Занял своими войсками Рейнскую область — благословили. Развернул военное строительство — благословили. А ведь в те годы могли раздавить как клопа. Присоединил Австрию — благословили… Стал выпускать боевую авиацию, танки, тяжелую артиллерию, флот строить — благословили… Чехия-то уже куда позже была. Но и тут благословили!.. Вот и думайте, с чего это такое благорасположение? А почитаешь «Майн кампф», где о походе на восток прямым текстом говорится, и подумаешь… Так что деятельность Резуна видна невооруженным глазом. Благодетелей выручает.
— Только вот скажите, пожалуйста, с чего тогда нам тут начинать?
— В Артмузее великолепная библиотека. Почитайте. Архив очень хороший. Герой не только тот, кто свою жизнь положил за победу. Герой и тот, кто врага замогилил, а сам домой вернулся детей растить. И таких как раз и надо помнить. И пример с них брать. А воевать вам всем еще придется… И опыт войны и всех тех мелких войнушек, о которых никто и не знал, очень пригодится.
— Но в Европе и США все то же самое.
— Я и не думаю, что к нам Шестой флот придет. Тут другое — человеческая порода такова, что дряни в ней очень много. И когда государство рушится, вылезает всякая мразота. И рабовладение тут будет, и садизма без меры… Ночная смена приходит в час Беды, в темное время. Умный человек сказал. И справиться вам будет непросто. У подлеца руки развязаны, и делать он может все. А вам придется придерживаться морали. Потому что без морали можно пожить некоторое время, а вот долго жить не выйдет. Потому и сотрудников наших опрашивайте, и совета не стесняйтесь, и записывайте, что полезное будет. Паша вам мои записки передаст, может, и там что окажется полезным.
— Почему я?
— А кто еще? Кому-то придется быть дипломатом среди крутых военных мужиков. Змиев каперанг. Овчинников полковник. Равны вроде. Подчиняться же придется кому-то из двоих. А неохота. Начнут мериться письками — полетят клочки по закоулочкам. Никому это сейчас не нужно. А наши анклавы не единственные… И везде руководить будут крутые мужики… Так что хлопот много будет… Почему вы так заинтересованно на меня смотрите?
— Извините. У вас ранение в лицо, обычно такие раненые слюной истекают, а у вас слюней нет.
— Эх, молодость… Вы индивидуальную аптечку в руках держали?
— Конечно.
— Так вот, при ранении в лицо, чтоб раненый не истекал слюной (да вы и сами знаете, что со слюной помимо влаги много чего полезного теряется), из индаптечки берете антидот к ФОВ — и отлично это дело прекращается. Просто и четко. А противорвотное этапиразин усиливает обезболивание и успокаивает — тоже полезно помнить… Если уж на то пошло, врачи и противорадиационное при ранении рекомендовали — говорили, что улучшает обменные процессы, дыхание тканевое…
— Запомню, не знал такого.
— Да, не ровен час, пригодится… А я свою сигару докурил, подремлю немного. Удачи вам всем!
— Спасибо…
Когда старик умер, я наскоро прихватил жгутом его ноги. Обращенный попытался встать, но не смог. «Марго» сработал как часы. Одна аккуратная дырочка.
Мы с Павлом Александровичем уложили покойного как положено, накрыли брезентом. Потом, подобрав хозяйственно оба окурка, Павел Александрович сказал:
— Сегодня на Комендантском кладбище его и похороним. Поминки устроим часов в семь. Приходите вместе со своим старшим команды.
— А схема с патронами?
— Вот тогда и обсудим. Есть еще парочка серьезных вопросов.
— Принято!
…В «Салоне» уже наши сидят и чистят оружие. В общем, все прошло неожиданно хорошо. Потерь нет, отвоеван кусочек относительно чистой территории, из блокированного здания высвободили более трехсот человек — и в основном не абы кого, а сильных толковых ребят, грамотных технически и в целом уже вполне относящихся к категории «обстрелянные»… Отработано на деле взаимодействие родов войск и наглядно проверена польза «артподготовки» ракетами и фальшфаерами. Саперы проявили себя с лучшей стороны: состряпать из подручных материалов в сжатые сроки такое внятное заграждение — это показатель. Что тоже хорошо — участвовала куча народу из разных учреждений, но сработали слаженно, без перетягивания одеяла на себя и без сачкования. Самое основное, впервые почувствовали свою силу. Реальную силу. До этого, несмотря на оружие, многие мужики были неуверенны и откровенно боялись.
В отличие от остальной команды, я сегодня пальнул четыре раза из ПМ — и раз сработал «марго». Показываю приобретение. Осматривают, оценивают. Общее мнение — «дезерт игл», только маленький. Явно целевой. И цель у него весьма прозрачная. Назвали штуку «Упокоителем», хотя Саша стоял за продолжение традиций и полагал, что раз уж у меня создается коллекция неходового оружия, то и назвать надо «Третья Приблуда». Общим мнением отвергли — не рыжее оно, как метко заметил Вовка.
Через час идти на поминки. За этот час надо привести в порядок оружие и поесть. Одним походом — и за завтрак, и за обед, и уж естественно за ужин. Снизу из хозяйства Дарьи пахнет очень душевно. Даже странно, когда я к ней заглянул, она готовила макароны по-флотски, а тут такой запах роскошный, что впору самому раздобыть АИ-2 и жрать антидот к ФОВ, чтоб слюной не захлебнуться.
Только закончили чистку, пришло время для еды. Получили по кружке горячего глинтвейна и по миске чего-то чудного, что действительно имело в основе макароны по-флотски, но стараниями Дарьи облагородилось до неузнаваемости.
От глинтвейна всех отпустило: обмякли и подобрели. Потому, когда заявился Званцев (как оказалось, за РПК), зануда морская, встретили его крайне дружелюбно. От глинтвейна и порции морской пищи каптри не отказался и быстро пристроился рядом со мною.
— Вот не мое собачье дело, товарищ капитан третьего ранга, но зря вы так с сыном сухо. Он у вас отличный парень, а вы к нему как к таракану…
Это определенно глинтвейн. Не полез бы я с нравоучениями к взрослому, битому жизнью мужику вот так вот запросто.
— А с чего это вы так решили? Разгильдяй и очень несобран.
Рассказываю Званцеву-старшему об оживлении спасенной матери с сыном.
— Вот я и говорю — разгильдяй. Четвертый валенок в коридоре обронил. В чайник бухнул два кило сахара. Простыни взял из тряпок списанных. А там все-таки не боцман с лоцманом, а женщина с ребенком. И это в спокойной обстановке. Явное проявление несобранности.
— Зато очень быстро!
— Пожар на подлодке еще быстрее. Будет суетиться — погибнет сам и людей угробит. А так вы, конечно, правы. Хороший мальчишка, только никак не повзрослеет. И кличку, кстати, заработал дурацкую — Рукокрыл.
— С чего же это кличка такая?
— Уши у него видали? Его приятель Ленька сказал, что мой может как летучий мыш летать, размахивая ушами.
— С точки зрения биологии — редкая чушь.
— Согласен. Но кличка прилипла.
Николаич поднимает тост за успех операции, поздравляет Званцева с почином. Званцев отвечает любезностью в том плане, что наличие на пятачке нашей группы сразу же вселило в него уверенность в успехе. На этом глинтвейн заканчивается, а то можно представить, что было бы дальше.
Выбрав удобный момент, подступаюсь к стратегам, благо они тоже подмякли слегка. Рассказываю про братца, сидящего в морге. Слушают со вниманием. В принципе, если бы оба УАЗа в хозяйство принять, то худа бы не было. Четверо стрелков. Тот мент, который пистолет свой посеял, — тот еще стрелок, конечно, но все ж таки водитель, тоже плюсуем. Две девчонки. Наконец, судмедэксперт.
Но и проблема: снять их с берега — значит бросить УАЗы. Погнать УАЗы по окружной дороге — пес знает что там и кто там. А джипы по нынешним временам куда нужнее, чем кабриолеты. Охотников много.
Время идти на поминки.
К слову, завтра обещали подготовить к маршу бээрдээмы. Само собой, для бронетехники первой задачей будет без излишнего афиширования выручить семью самого Овчинникова.
Дмитрий-опер вспоминает, что в Молосковицах учебный центр МВД — там курсантов гоняли из Санкт-Петербургского военного института внутренних войск МВД РФ. То, что там была бронетехника, — стопудово. И БРДМ точно были. Но до Молосковиц тарахтеть и тарахтеть. И неизвестно, что и кто там.
— Опасаешься, что часть твоих коллег переступили через присягу?
— Менты — люди. Люди разные. Я лично очень разных видел. Не выходя из кабинета даже. Так что тут дело такое — какой лидер выскочит. Да и предложить можно всякое и по-разному. Видеть доводилось…
Однако пора выдвигаться на поминки.
Званцев почему-то прихватывает РПК с собой.

Особенно долго Виктор отдыхать не собирался, но старую привычку — чутка после секса вздремнуть — перебороть не смог. Спал недолго, минут двадцать, а потом обнаружил, что Ирка уже умотала в схрон и там гремит посудой.
«Это правильно, хозяйственная», — подумал он одобрительно и бодро отправился за инструментом. Вообще-то ему было страшновато, если уж совсем честно. Самое смешное, что пугала его разделка туши. Нет, он, конечно, видел, как это делается, и присутствовал, да и помогать довелось — была одна охота, когда лося завалили, но там этим занималось полтора десятка мужиков с опытом.
Только сейчас Виктор понял, что на него свалилось килограммов четыреста — пятьсот мяса, костей и всего другого. Полтонны, засунутые в шкуру. Причем Виктор не был городским лохом и точно знал, что, если не убрать внутренности буквально сразу, мясо провоняет жестоко и жрать его будет опасно. Два-три часа — и начнется разложение. Черт, как-то он об этом сразу не подумал. Вот уже больше часа псу под хвост, а работы — это он сейчас видел — край непочатый. А он один, Ирка тут не помощник. И еще, сытые они оба. Это тоже плохо. Были бы голодными, чесались бы сразу, не разводя антимоний.
Чертыхаясь вполголоса, Виктор стал быстро прикидывать, что и как надо делать. Кинулся в схрон, достал тетрадку с записями — записывал туда, что слышал грамотного, — и пачку распечаток с Инета.
И чуть не обматерил себя — кровь же надо было сразу спустить! Вот сразу как завалил! Первейшее правило на радостях забыл!
Схватил нож, подбежал к туше, потом все так же, ругаясь, вернулся обратно — не на землю же сливать. И продукт полезный, и лужа крови через пару дней завоняет свирепо около схрона. Ее ж в лосе не литр или полтора, а куда как больше.
Вернулся, прихватил тазик. Уже спокойнее подложил его под шею зверю и начал резать лосю глотку. Ножи у Виктора были отточены на славу, и толстенную шкуру с гортанью он перехватил без особых усилий. Толку, правда, от этого никакого не оказалось — никаких ручьев кровищи не хлынуло. То ли свернулась, то ли стекла вниз, то ли по закону сообщающихся сосудов не имеет желания течь в таз из приподнятой тазом шеи.
Ладно, не течет — черт с ней. Внутренности вытаскивать надо, шкуру снимать надо — та же песня вонючая будет, если не снять быстро. В одиночку. В темноте.
Ориентируясь на схему в распечатке и с трудом различая в темноте крупный шрифт, прочитал:

«От гортани по середине шеи, грудины и живота до кончика хвоста разрезают шкуру по прямой. Затем от копыт вспарывают кожу ног, разрезы соединяют на середине груди и у анального отверстия. Шкуру снимают с обоих боков сразу или последовательно, пока это возможно и удобно, потом тушу переворачивают на бок и с противоположного бока шкуру снимают за линию позвоночника. После этого тушу поворачивают на другую сторону и подрезают оставшуюся часть шкуры до полного отделения».

А молодец, что не жадничал на бумаге! И вообще, пора звать Ирку с фонарями!..
— Тык, понеслись от гортани… Черт, по прямой никак не идет, загогулины, как бык поссал… Грудина… Брюхо… Совсем в сторону уехал. Не видно ни шиша, сейчас себе по пальцам заеду. Ирка! Ирка! Иди сюда!

Выпростав внутренности из брюха лося, Виктор еще больше офигел. Много оказалось этих внутренностей. Гора просто. В принципе они должны были вывалиться. Но почему-то не вываливались. Пришлось их вытягивать самому. Перевозился в кровище. Если сначала пытался как-то остаться чистым, то тут плюнул и стал корячиться, не обращая внимания на грязь и кровь.
Ирка зажгла все фонари, развесив два из них на деревья, один повесив на лоб Виктора, подогнала УАЗ и направила свет фар на поляну. Потом запалила костер и стала подсвечивать. Некоторое время он пытался работать в одиночку, но потом, после особо злобных матюков, когда Виктор зацепился ногой за вываленные и растянувшиеся внутренности и шлепнулся, Ирка сообразила — ускакала в бункер и довольно скоро появилась, уже переодевшись попроще.
Оказалось, однако, что выдрать кишки было самым легким, хотя и грязным делом.
Оттащив их в сторону, Виктор прочел дальше:

«Сначала отрезают все ноги, затем грудину по линии хрящевых соединений с ребрами. По средней линии живота вспарывают брюшину. По мере выпячивания желудка оставшуюся часть туши наклоняют на бок и желудок вываливается из разреза наружу. Далее на шее подрезают пищевод вместе с трахеей и через отверстие между ребрами втаскивают внутрь грудной клетки. Оттягивая внутренние органы за трахею и пищевод и подрезая связки и диафрагму ножом, все внутренности извлекают из туши и относят в сторону. Отделяют легкие, сердце, печень, почки и селезенку. Оставшуюся часть туши расчленяют пополам, между двенадцатым и тринадцатым ребром. Голову можно отделять и в начале, и в конце операции».

— Так, ноги я сейчас резать не буду. Потом затрахаемся его с бока на бок ватлать без рычага-то. Желудок не вывалился. Теперь выдергивать легкие с пищеводом. Лучший камуфляж угаживаю вусмерть, зараза… Не лезут легкие, будь оно все проклято… им всем тачку! Черт, наверное, сначала все же надо было шкуру снимать.
Витя принялся снимать шкуру, и вначале все шло отлично, а потом как кто стал под локти толкать. С верхней половины в основном слезло легко, разве что рядом с жопной дыркой застряло как-то. Разозлившись, Виктор накромсал там ножом как попало, и в конце концов шкура подалась, и, дотянув ее до хребтины, Витя с Иркой стали переваливать лося на другой бок. И вот тут что-то не заладилось, хоть тресни. То есть удавалось почти перевернуть тушу, но переворачиваться она никак не желала и тут же возвращалась в первоначальное положение. Виктор вырубил ваги, но они тоже не помогли. Туша мягко, как налитый водой тяжеленный мешок, докатывалась до определенного положения… А дальше хоть тресни.
Как ни старались, не вышло перевернуть зверя. Критически оглядев себя, Виктор приказал Ирке настелить полиэтилен на сиденье машины, а сам сполоснул в ледяной воде ручья руки. Подогнал поближе УАЗ и, зацепив тушу лебедкой за заднюю ногу, вытянул ее метров на пять в сторону. Стало ясно, что мешало — лось завалился в незаметную ямку с жидким кустиком. Повозившись еще минут двадцать, Виктор перевернул чертову тушу, не один раз подумав, что лучше б он просто полюбовался на эту животину, чем стрелял…
Ирка перевесила фонари, стало немного светлее, и они в четыре руки продолжили драть шкуру. То ли уже устали, то ли по другой причине, но вторая половина шкуры слезала куда тяжелее.
Когда Виктор и Ирина окончательно вымотались и присели перевести дух, здоровенная шкура лежала на поляне, а под холодным электрическим светом бликовала не менее здоровенная туша.
— Ну вот, можно вздремнуть чуток, — прохрипел Виктор. — Теперь не завоняет.
— А что мы с нею будем делать?
— Запасем мяса, — бодрым голосом ответил Витя. То есть он надеялся, что голос получился бодрым.
— Каким способом? — спросила Ирка самым невинным голосом, задав тот же вопрос, который Виктор уже задал себе за ночь раз двадцать… Задать-то задал, но вот ни разу не ответил.
— Ты ж хозяйка и голова на кухне. Тебе и карты в руки.
— Тут килограмм двести мяса. Еще всякие деликатесы — печень, губы, мозг… Зовем сотню гостей и устраиваем праздник зажаренного быка. Надо бы еще бочку пива.
— Глумишься?
— А что остается? Лучше было бы сделать тушенку. Но у нас банок нет. Да и варить столько… У меня самая большая кастрюля — четырнадцать литров. Это получилось бы пятнадцать раз — самое меньшее — делать заправку. А тушить надо несколько часов. Это ж бык, не теленок, он жесткий. Сала нет. Сверху не зальешь. И хранить негде. Коптить — совсем запарно. Опять же негде хранить — и ненадолго получится. За неделю не управиться — сделать коптильню и все это обработать…
— Тогда съедим сколько сможем, сделаем солонину, остальное оттащу подальше.
— Мясорубки, жалко, нету…
— Ты чего? Какая еще мясорубка?
Виктора перекосило от этой мысли: герой-одиночка — и мясорубка. Тарзан с мясорубкой. Дуры бабы! Такое ляпнуть! Хотя котлет бы да, чего манерничать перед самим собой, поел бы с удовольствием.
— Не злись. Так его тушить придется долго, и все равно жевать будет тяжело. Жаль, не подумала. Сделала бы котлеты, у меня и сухари есть… А солонина… Я ее ни разу не готовила.
— У меня есть рецептура.
— И куда складывать будем? Во всех бочках бензин.
— Есть большие полиэтиленовые мешки.
— Ну разве что в мешки… Но солонина как-то, знаешь… С большой нужды. Как у пиратов…
— А что ты предлагаешь? Я сейчас увезу его — и нет проблемы!
— Не злись, милый! Выстрел был хорош, зверь хорош… Давай лучше поспим. Утро будет, что-нибудь придумаем.
Ворча для приличия, Виктор стянул с себя заскорузлую куртку и портки и полез мыться. В схроне, к счастью, было тепло, и они уснули как провалились.
…Утром, ежась от явного холода, но помня, что надо закаляться, Виктор выполнил маневр к искусно замаскированному туалету: пудрклозету — вырытой яме под импровизированным унитазом из соснового корня. Привычно взялся за свой «кран для слива», удивился, потом присмотрелся и выпустил руладу отборной матерщины — на стволике, съежившемся от холода, торчала красная горошина. На мошонке, еще одна, и такая же упряталась в шерсти лобка… Долбучие клещи! От лося, наверно, набежали, падлы, когда с Иркой праздновали.
Наскоро и безо всякого удовольствия справив дела, Виктор помчался в схрон, поднял дурную со сна Ирку и стал вертеться, осматривая себя со всех сторон. Нашел еще двух клещей, — правда, те надулись поменьше, но зато заползли дальше к заднице. Ирка наконец врубилась, в чем дело, и приняла посильное участие в досмотре с фонарем интересных мест Виктора, потом сама подставилась ему под осмотр. У нее нашлось четыре клеща…
Ругаясь в два голоса, долго вынимали мелкую гадость Иркиным пинцетом для выщипывания бровей и петлей из синтетической нитки.
— Надеюсь, что мы не подцепим энцефалит…
— Мы же привитые, забыла?
— Третью вакцинацию мы не делали. Вся эта заваруха помешала.
— Первые-то две есть. — Да…
— Не куксись, жизнь прекрасна. Пошли, лось ждет.
Лось ждал, куда ж ему деваться. Но вот то, что на нем пировала какая-то мелкая дрянь, Виктору не понравилось совсем. Топаньем ног разогнав всякое зверье, в основном представленное мышами, Виктор прибил к стволу ближайшего деревца перепечатанный из Инета рецепт и, периодически сверяясь с текстом, начал работу, Ирка помогала.
Рецепт гласил:

«Свежую лосятину, кабанятину, медвежатину, пока она еще не совсем остыла, вытереть полотенцем, чтобы убрать кровь. Вынуть самые большие кости, взвесить мясо, натереть его со всех сторон солью, высушенной в печи или на костре и смешанной со специями. Развесить мясо для окончательного остывания. После того как мясо остыло, его складывают в бочонки (эмалированную, пластмассовую тару); в середину кладут крупные куски, а по краям — маленькие, чтобы не было пустого места. На дно емкости насыпают соль со специями (лавровый лист, перец, ягоды можжевельника).
Уложив первый ряд мяса, его пересыпают солью со специями, и так до полного заполнения тары. Наполнив бочонок, накрывают его крышкой и засмаливают со всех сторон. Бочонок необходимо подержать в комнате или другом теплом месте 2–3 дня, каждый день переворачивая его, затем убрать в холодное место (погреб) и там переворачивать 2 раза в неделю. Для приготовления солонины берутся следующие пропорции: на 10 кг мяса — 700 г соли. Для придания солонине мягкости можно добавить в бочонок 20 г сахарного песка на каждые 10 кг мяса».

— Охренеть! — только и сказала Ирка. Она не стала говорить, что у них нет полотенец, что кровь не удалось спустить, что на эту тушу уйдут практически все специи и изрядная часть соли, а вот результат весьма сомнителен. Погреба нет, наступает теплое время года…
В общем, полная филейная часть, расположенная у нормальных людей как раз ниже спины…
Но, посмотрев на взъерошенного и несчастного Виктора, Ирка мудро съела все свои мысли. Она хоть и напоминала немного практичный и прочный, но табурет, однако, как любая нормальная дочка Евы, неплохо разбиралась в мужском настроении. Сейчас был не тот момент, чтобы бесить сожителя.
И она отправилась разбираться с деликатесами. Готовить их ей не доводилось, но как готовить печень и губы, она читала. Ничего сложного.
Виктор пластал мясо как своего худшего врага — с ненавистью, но расчетливо. Он нарубил совсем немного, когда Ирка попросила его подойти.
— Слушай, что это такое? — спросила она, показывая на полупрозрачные шарики размером с грецкий орех, свисавшие с печени на тонких тяжах.
— Отложи, это в жратву не пойдет, — только и ответил Виктор.
Он был достаточно брезгливым и не очень понимал профи-охотников, на сайтах и форумах которых изрядно ознакомился с этими делами. То, что в кулинарных темах заядлые охотники вперемешку пишут рецептуру всяких блюд из дичины и тут же помещают фотографии всяких паразитов в этой дичине, ему было непонятно. Что было в этих пузырях — эхинококкоз, финноз или что там еще. — Виктор бы не сказал, но точно знал, что заболевать глистами в условиях БП совсем глупо.
Ирка послушно отложила печень к остальной требухе.
— Руки помой и бери губы и язык. Там этого не будет…
Второй раз выматерился он через час — Ирка уже вывернула язычище лося и вовсю копалась в башке зверя. Губы лося она не ела, но знала, что это мало того что деликатес, но еще и почетная еда, которая не каждому в жизни доставалась.
Поэтому когда она шарахнулась и совершенно неожиданно для Виктора блеванула, чего за ней ни разу не наблюдалось, парень бросил все дела и подбежал к компаньонше.
Вытирая рот рукой, Ирка ткнула пальцем в сторону башки.
Виктор глянул — и понял, что блевануть может не хуже Ирки.
В открытой Иркиным ножом внутренней полости на фоне бледно-розовой слизистой вяло копошились жирные желтовато-зеленые толстые личинки самого мерзкого вида. Здоровенные, с полмизинца… Виктору показалось, что их там сотня. Ну минимум две пригоршни! С черными глазками. И некоторые, словно мало всего остального, еще и как перхотью покрыты.
В этот момент Виктор и выматерился.
А что еще оставалось делать?
— Что это еще такое? — сипло спросила Ирка, глядя на личинок.
— Это? Это личинки носового овода. Или носово-глоточного? Ну в общем, он на зиму яйца в нос зверям откладывает. Для человека неопасно, только выглядит гнусно. А так на них можно рыбу ловить. На личинку майского жука похожи.
— Да ты гонишь! Личинки майского жука симпатичные, беленькие, а эти гнойные какие-то! — Ирку ощутимо передернуло.
— Ладно, погуляй, водички попей. Я сейчас приберу.
— Ага, я чуточку передохну, — согласилась бледная Ирка.
Паскудных личинок оказалось восемнадцать штук. Вот что угодно, но Виктор на них ни за что не стал бы ловить рыбу. На опарыша ловил, а на этих — нет, не смог бы… От запаха сырого мяса уже подташнивало. Аппетит пропал после этой печени с кругляшами и личинок в носу напрочь. Но все равно, начали — надо продолжать. И Виктор кромсал мясо, складывал его в мешки, а Ирка сыпала соль, сахар, специи и жалела, что нет весов.
Требуху Виктор оттащил метров за пятьдесят и, наскоро накидав сверху всякого сучья и сушняка, запалил. И горелым ливером навонял на весь лес.
К вечеру у них отваливались руки, а работу и наполовину не сделали — на лосе еще мяса осталось до черта. Самые вкусные части они, правда, срезали, но до голого скелета было еще далеко… Сваренные язык и губы, не сговариваясь, жрать не стали. Ирка словно случайно варила их часа три. И мясо, вырезанное из поясничной части, тоже. Пожевали немного хлеба, а потом хряпнули по полста граммов водки и свалились в сон как убитые.

Николаич прихватывает пару бутылок водки. Прихватываю по его просьбе то же самое. И идем на поминки.
Разнокалиберные столы, разнокалиберные стулья с уложенными на них досками — чтоб больше мест было, еще более разнокалиберные кружки и тарелки. Все это накрыто прямо в вестибюле — у гардеробов. Народу много, но шума нет. Настрой не тот. Выгружаем свои бутыли, осматриваемся. Званцев тем временем отдает РПК начарту Охрименко — он сидит почти рядом с нами. Вижу, что в основном тут музейные, есть безопасники из заповедника, Михайлов с несколькими своими людьми — причем некоторые не охранники, а работяги с Монетного двора, та самая стильно одетая дама, Овчинников на почетном месте. Многие с оружием. Без оружия только Павел Ильич и его люди. Непорядок…
Овчинников встает, ждет тишины.
Потом негромко говорит, но акустика тут отличная, все слышно.
— Не знаю, как одним словом назвать нас, тут присутствующих. Господа или товарищи. Пожалуй, больше всего подходит — сослуживцы. Итак, сослуживцы! Сегодня погиб наш товарищ, подполковник Анкудинов Иван Владимирович. Отличный специалист, очень грамотный военный, образцовый командир. Кавалер восьми орденов и замечательный человек. Он завещал поменьше разглагольствовать на эту тему и побольше сделать для пользы нашего гарнизона. Потому предлагаю помянуть его и выпить за упокой его души.
Мы выпили молча. Да и что там пить — и чарки не получилось. Жидковатое снабжение в крепости. Осада, как ни крути. С выпивкой совсем швах, а еды побольше, но это в основном либо куски медвежатины, либо консервы из Кронштадта, правда, вместо галет, пошедших беженцам, тут у нас хлебцы. Та еще дрянь. Если честно. Но едят люди их с аппетитом. Все время забываю, что, попав в разведку, башкой рискую чаше тех, кто держит оборону стен, но зато и пожранькать у нас несравненно лучше.
Овчинников продолжает:
— Здесь собрались те, от кого зависит дальнейшая жизнь крепости. Потому докладываю о ситуации и задачах, которые у нас стоят в первую очередь.
1. Зачистка зоопарка. Сейчас мы едим медведей; после белых пришлось прибрать и остальных — и бурых и гималайских. Мяса от них получилось куда меньше, но вроде всем хватило. К сожалению, возникло головокружение от успехов — успешно зачистили несколько павильонов, возгордились. Вот и нарвались на шустрого мертвяка. Понесли безвозвратные потери. В итоге треть помещений зоопарка еще не санирована. Это плохо, нам нужна чистая территория. Отсюда вопрос — как организовать штурмовые группы, чтобы зачистки были без потерь.
2. Зачистка жилого квартала и школы в Адмиралтействе. Это гораздо сложнее, чем зоопарк. Проблемы те же.
3. Сегодня опробованы две БРДМ. На одну установили «горюнова». Вторая, вероятно, пойдет с РПК. Пока все в бронетехнике на первый взгляд в порядке, но далеко забираться опасно. Поэтому предположительно будет короткий разведвыезд с последующим ремонтом. Стоит подумать, что нам нужно узнать в первую очередь. Маршрут. Задачи.
4. Нужно разживаться транспортом. Грузовиками в первую очередь. Вопрос где взять и кто сможет их водить. Водителей последнее время стало множество, но либо молодые девки, либо люди, которые права купили. Управляться с тяжелой техникой некому. Из всех, кто сейчас в крепости, таких всего тринадцать человек. И не факт, что они действительно умеют водить грузовую и бронетехнику лучше выпускника школы ДОСААФ, который в колонне идти не может и лево с право путает. И на педалях тоже.
5. По-прежнему острая потребность в продуктах.
6. Во всем остальном тоже нужда. Одежда нужна, бытовые предметы и даже мебель. Стройматериалы. Посуда. Да, в общем, долго перечислять придется.
В итоге все это сводится к одному вопросу — что можно сделать, чтобы не нести потерь от мертвецов. В первую очередь на зачистке. Успешный опыт с автомобилем — огневой точкой отработан в Кронштадте. А вот зачистка в помещениях…
Сотрудники Артиллерийского предлагают комплект брони, чтобы в первой линии были защищенные люди. Работники Монетного двора предложили свой вариант бронепехоты. Давайте посмотрим, какие мнения будут.

Ну артмузеевские собрали с миру по нитке — голому веревка. Саперный шлем с окошком, советская кираса времен Второй мировой, левая рука защищена доспешной перчаткой с налокотником, ватные штаны и кольчужная перчатка на правую руку. Внизу хромовые сапожищи.
Монетчики наряжают своего человека в более разухабистое произведение: ажурный шлем на основе шапки, такие же витые полоски на руках и ногах. В целом изрядно оригинально. Если так прикидывать, то что-то толкиеновское: то ли гномье, то ли эльфийское. И перчатки тоже с витыми металлическими накладками. И даже красиво. После ряда мелких замечаний, которые обещают до утра учесть, вчерне решают, что завтра же опробуют двумя штурмовыми группами добить зоопарк. Впереди броненосец, а сзади огневое прикрытие.
Охрименко просит передать ему пару малокалиберных стволов — для работы в помещениях. С возвратом. Николаича начинают понуждать, но он тут же задает вопрос о том самом складе боеприпасов. Кроме того, у него есть информация о находящемся неподалеку тире — там, вполне возможно, есть и стволы.
Склад с патронами и тир ставят первыми пунктами в задачу для БРДМ.
Второй задачей получается рынок.
С рынком непросто — там явно много зомби. Возможно, что соваться туда будет глупо, особенно в пешем строю. Правда, один из отставников предлагает организовать с одной стороны огневую точку на лестничной клетке жилого дома, куда привлекутся на выстрелы и на мясо окончательно упокоенных остальные зомби. Тогда под шумок часть рынка можно вывезти. Ну а если не получится, то стрелков можно эвакуировать — они могут перебраться по крышам на другую сторону квартала.
Перспектива воевать со всем неживым населением Петроградской стороны как-то не воодушевляет. Жило здесь не меньше ста шестидесяти тысяч человек. Сколько сейчас бродит нежитью — неизвестно. Но куда больше, чем в Кронштадте…
Кто-то из хозяйственников спрашивает: а как насчет связаться с войсковыми частями? Отставники хмуро смотрят на штатского профана, и за всех отвечает Охрименко:
— Нету под Петербургом частей. Ближайшая более-менее боеспособная — в Борисовой Гриве. Туда еще добираться надо.
— Но ведь в Сертолове стоят танкисты!
— Сертоловская бригада расформирована уже. Склады еще там есть, а вот кто на этих складах — неизвестно. Попытки связаться ни к чему не привели.
— Но не может же быть так, что никаких частей!
— Может. И есть.
К моему удивлению, поднимается Званцев. Наконец он может привычно одернуть китель, как и положено — стоя.
— Имею информацию. Во-первых, завтра в семнадцать ноль-ноль для медиков будет проводиться семинар на тему «Патология медицины катастроф» на базе нашей больницы, в связи с чем начмедслужбы крепости приглашен для участия. Во-вторых, в районе Петергофа проявилась живая группа, в составе которой есть живой судмедэксперт. Мы собираемся провести там спасательную операцию, так как судмедэксперт нам нужен.
— Зачем вдруг вам понадобился судмедэксперт?
— Сейчас идет плановая зачистка жилых районов города Кронштадта от неупокоенных. Уже сейчас есть несколько случаев, подозрительных тем, что, возможно, это было сведение счетов с живыми, а не упокоение. Сами разобраться в подобном мы не можем, у нас там на улице Мануильского самая вакханалия была. Пока никого живого не обнаружено, а решать надо быстро… К слову сказать, там же, в этой петергофской группе, два исправных УАЗа. Совсем рядом танкоремонтный завод, на котором в прошлом году довелось побывать и увидеть БРДМ среди прочей бронетехники. А также птицефабрика. Потому предлагаем провести разведку в том направлении. Запчасти для музейных БРДМ и прочее в виде куриц сейчас очень пригодится.
— Ну курицы, вероятно, уже передохли. Это люди в квартирах могут еще держаться.
— И тем не менее стоит посмотреть. Они могли и разбежаться. Не исключено, что есть там живые люди. Опять же танковый завод. Мы все равно будем обследовать берега. Так что тут вы смотрите сами. Нам не нужна такая бронетехника, которая есть на ремзаводе. Вам — нужна. При наличии запчастей на заводе вы вполне можете отремонтировать шесть БРДМ и некоторые другие образцы.
— Для разведгруппы и здесь сейчас полно дел.
— Не спорю. Но разведка — дело наиболее подготовленных. Зачистку зоопарка можно провести и другими подразделениями. Если меня не обманули, у вас сегодня была акция протеста?
— Акция протеста? — удивляется Николаич.
— Человек двадцать беженцев устроили сегодня митинг под лозунгом «Какого… ваше!» — неохотно поясняет Михайлов.
— А если поточнее?
— Какого… ущемляются их права? Какого… их плохо кормят? Какого… их плохо разместили? Какого… им не дают оружие? Ну и так далее.
— А, следовало ожидать. Как прибежать сюда без портков и документов, так это запросто. А потом качать права.
— Да, именно качать права. Поорать, повозмущаться. А как до дела — и я не я, и лошадь не моя… Очень характерно.
— Что предложили?
— Дали сутки подумать. Если продолжат в том же духе, дадим оружие — и пойдут зоопарк чистить. Там работы много.
— Мне кажется, этого делать не стоит, — встревоженно говорит Николаич.
— Стало жалко «протестантов»? — удивляется Охрименко.
— Меньше всего. Идиотов чем меньше, тем спокойнее. Проблема в том, что они там друг друга постреляют да двери пооткрывают. И получим мы на выходе потребность повторной зачистки зоопарка с метаморфами. А это очень разные разницы. В первый раз были нормальные тупые охлажденные зомбаки. А сейчас будут и шустрики и метаморфы.
— К слову, эти протестующие в дело что, не годятся? — вполголоса, но внятно спрашивает стильная дама.
— В том и беда, что не хотят они работать. Грузчиками — впадлу, а что другое толковое — не умеют. Кстати, завтра вам в спальню установят несколько вещиц — щиты на окна и нары, чтоб не на полу спать. Этот, как его, пчеловод оказался толковым столяром, — отвечает Михайлов.
— Это хорошо, что нары и щиты. Но вот дураков запускать в зоопарк… Не нравится мне эта идея, — продолжает гнуть свою линию наш Николаич.
— Зато остальные хвост подожмут. Честно, достало уже — претензии, свары, драки… Я тут не как комендач работаю, а как участковый. Пайковый сахар суконцы на брагу перевели. И сношаются, сволочи, как кролики. Совсем нюх потеряли! Своего патрульного вчера с вашей кассиршей поймал… это, как ее… — возмущается Михайлов.
— Милкой? — как-то очень уверенно переспрашивает Николаич.
— Во-во! И хоть бы смутилась! Еще и претензии выразила, паразитка!
— Ну что ж, Бог терпел и нам велел… — утешает приятеля Николаич.
— Да иди ты…
— Ну утешься. Вон есть такой любопытный факт: «за изнасилование немецкой женщины» был осужден один американский солдат. Он совсем очумел — пользовал немку прямо на своем боевом посту (правда сдав пост, то есть хотя бы не «на часах»). Было это в арке Дворца правосудия, где шел главный Нюрнбергский трибунал. Дали ему несколько недель ареста на гауптической вахте. А ты говоришь!
— Что, серьезно?
— Совершенно. Точная информация. Очень грамотный товарищ представил. Так что с ручательством.
— Охрененно… — поражается обычно невозмутимый Михайлов, и не он один.
Званцев прислушивается с неожиданным вниманием.
— Хотите номинантов на премию Дарвина на убой отправить?
— Зачем так грубо. Наоборот, хотим, чтоб они поверили в свои силы. Поднялись над суетой, стали полезными обществу, — ханжески отвечает комендант.
— Пой ласточка, пой! Пой, не умолкай…
— Морфлот против?
— С какой стати? Вы уже и так нам наприсылали… подарочков… Вот скажите, тридцать итальянок, которых вы отправили нам вторым бортом… Вы были в курсе, что эти туристки — активистки самого отмороженного во всей Европе феминистского общества? Большей частью активные лесбиянки? Бригада плоскодонок?
— Нет, — хмыкает Николаич. — Змиев в восторге?
— Непередаваемом. Так и говорит: «Узнаю, кто нам их сосватал, — лично скажу спасибо! Огромное и теплое». Михайлов, что-то ты постно смотришь. Твоя идея?
— Нет. Честно нет, — действительно слишком уж постно и поспешно отвечает Михайлов.
— И совсем не знал?
— Ну чуточку знал. Я дважды мимо них проходил, и ни одна мне на шею не бросилась. Явно ненормальные — меня, такого красивого, не замечают…
Мне вдруг стукает в голову идея. В достаточной степени идиотская.
— Слушайте, а чем они у вас заняты?
— Ничем. Куда их приспособишь? — говорит сущую правду замкомпоморде.
— А почему бы им не поручить выполнение настоящей мужской работы. Ну чтоб они доказали, что действительно круче мужчинок? Потому как мужичонкам слабо.
— И какую именно работу? — Званцев выдерживает скептический вид, но вижу, что заинтересовался.
— Мортусов. Дело в Италии после чумных эпидемий знакомое. Женщины им сроду не занимались — только мужики.
— Похоронная команда? — Михайлов взблескивает глазами.
— Ага.
— И переводчика им туда же! — Это добавляет Овчинников, слушавший последние фразы. — Чтоб убедительнее получилось, пусть убеждает их на их же мове.
— Определенно у вас, сухопутных, такое представление о базе флота как о мусоросборнике.
— Отнюдь, сказала графиня. Но попробовать стоит. Ей-богу! Может, и получится. А не получится — так им же хуже. Явный форс-мажор: если не нравится питание и размещение, пусть жалуются своему туроператору.
— Ладно, попробуем, — улыбается Званцев.
Нас отвлекают от беседы подошедшие со строгой дамой работяги с Монетного двора. Показывают очень элегантно и эргономично сделанный инструментарий: набор «Юного взломщика», как шутит один из мастеров.
Да, такое безусловно пригодится — можно взломать практически любую дверь в жилом доме. И даже гидравлика присутствует.
— Как в «Теремке», — скромно замечает один из монетодворских гномов, — медведь там такой принцип высказал: дескать, «мне б только нос просунуть, а сам-то я легко залезу».
— Замечательный набор. И костюм очень интересный получился. И красивый. — Это я говорю.
— Спасибо. Сейчас таких наборов инструментов несколько штук сделано. Если будут замечания, учтем.
— Надо бы еще портативный сварочный аппарат.
— Есть и такие.
— Мобильные? Можно взять на выезд?
— И такой тоже есть. Завтра хотите взять?
— Да, если пойдем на УАЗах, надо бы окна сеткой усилить.
— Не проблема, сделаем. Сварщик у вас есть в команде?
— Не специалист. Получается так, что лучше б кто из ваших.
— Хорошо, до утра подумаем.

Мне пора в медпункт. Покидаю компанию, разбившуюся на кучки, и, проскочив по двору, заставленному техникой, через дверцу, открытую для меня бдительным часовым с ППС на груди, перебегаю по льду Кронверкскую протоку.
Медсестры в медпункте уже собрались. День прошел более-менее спокойно. Без эксцессов. То есть народа привалило много, но чего-либо серьезного нет — в основном обострения старой хроники, уже известной самим пациентам. Сумку опустошили сильно. Витамины забрали гарнизонные, Михайловские, и монетодворские тоже оказались дисциплинированными. Позже всех зашло несколько беженцев и жильцов Петропавловской крепости. Еще витамины остались, можно будет завтра продолжить раздачу. Теперь об оказании ургентной медпомощи.
Надежда как раз, оказывается, толковала о необходимости завести косынки — банданы. Вещь действительно толковая и очень полезная — заменяет вполне индпакет, а в некоторых случаях, например при ранении головы или переломах, — куда лучше. И для фиксации конечности, и для скорости перевязки. Надо раздобыть подходящей ткани.
Когда возвращаюсь к поминальному столу, там как раз кончили обсуждать два варианта завтрашней разведки. В итоге получилось нечто среднее: сначала смешанная группа двумя БРДМ и автобусом со стрелками пробирается за Финляндский вокзал, к пресловутому тиру (и рядом же вышепоименованные патроны), потом забирает группу спасенных и возвращается в крепость.
После перегруппировки подойдут вызванные «хивусы» и забросят в Петергоф к берегу, где и будет точка встречи с двумя УАЗами. После доработки сварщиком машин «хивусы» МЧС уходят на Кронштадт, а оба УАЗа проходят по маршруту к танкоремонтному заводу и оттуда совершают пробег по КАД — до Кронштадта же.
Николаич тихонько комментирует:
— Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…
А громко предлагает поставить вместо ручного пулемета на вторую машину снайперскую винтовку. В бронебашенке по нынешним временам это будет более полезно.
Артмузейские соглашаются после недолгого обдумывания и обещают к утру переделать систему крепежа под СВТ.
Попутно Званцеву задают вопрос: а что взамен даст Кронштадт? УАЗы и в крепости бы пригодились…
Званцев искренне удивляется:
— Товарищи офицеры! Торг здесь неуместен! Вы и так получили и оружие, и боеприпасы, а теперь из-за двух машин начинаете впадать в грех гордыни. Ну так оставьте их себе. Для нас из всей этой истории интересна только информация о береговой линии. Так это мы и сами проверим, высадив СВОЮ разведку на причал в Петергофе. Поэтому говорить о компенсациях и репарациях преждевременно.
— А куда вы дели мужиков из службы разведения мостов?
— Пока в Адмиралтействе — в себя приходят.
— И какие мосты собираетесь разводить?
— Только Благовещенский. Тогда будет прямой доступ к крепости и можно будет подгонять что-либо серьезное. Нашли тут яхт-клуб неподалеку. Отличное плавучее жилье.
— Эта баржа и под мостами пройдет.
— Она-то, может, и пройдет, а вот другое, покрупнее, вряд ли. Наша разведка уже обнаружила несколько весьма интересных судов, предположительно с топливом. Опять же лес — из Лесного порта не катерами же возить…
Когда все кончилось, мы выходим вместе со Званцевым. По дороге он еще заканчивает разговор с монетодворскими. Похоже, что его заинтересовал их противозомбовый костюм, и он предлагает сделать пару таких же для команд зачистки домов в Кронштадте. По его словам, улицы города уже вполне безопасны, а вот с подъездами сложнее — при зачистках понесены крайне неприятные потери, тем более что сгоряча о бронировании чистильщиков не подумали. Возникли сразу две проблемы. С одной стороны, плотная толпа зомби, массой прущая вниз. Уничтожать ее на лестнице, бесспорно, трудно — передних сбивают, они валятся и катятся вниз по ступенькам, начинается куча-мала. Ну и риск соответствующий: рикошет от бетона, банальные укусы зомби, вульгарные ушибы и переломы. С другой стороны, возможна стремительная атака шустриков, отогревшихся в тепле. Метаморфов пока не встретили, но дело за малым — квартиры тоже надо будет проверять. Там-то как раз метаморфы наиболее вероятны.
Гномы ехидно спрашивают:
— Делать ли доспех из серебра? От нежити-то в самый раз.
Но морские волки предпочитают сталь.
— Разумеется, сталь, — говорит один из мастеров. — Из серебра, еще глядишь, монеты делать будем.
— Как — монеты? — искренне удивляется Званцев.
— Мы Монетный двор. А универсальный эквивалент обязательно потребуется. Не овцами же все считать или раковинками каури, как в старые времена…
— Надо же, — качает головой каптри, — и ведь верно…
На бумажные рубли и доллары сейчас уже вряд ли кто торговать будет…
— То-то и оно, — кивает в ответ гном.
Перед тем как откланяться, уже во дворе крепости, Званцев спрашивает меня, не хочу ли я освежить свои навыки в ампутационных мероприятиях. Моряки, оказывается, приволокли сюда пару «расписных» и хотят завтра в Адмиралтействе работать с приманкой при зачистке помещений. Но закидывать туда целиком труп накладно, поэтому решили отчекрыжить руки-ноги. Они и сами с этой работенкой справятся, но могут переуступить ее мне — в плане тренировки.
Вежливо отказываюсь — запасной пилы у меня нет, а мешать инструментарий трупный с инструментарием операционным еще со времен Игнация Земмельвейса не рекомендуется. К тому же расписные уже и окоченели, так что просто получается тупая тяжелая работа. Любой мясник справится лучше.
На том откланиваемся и идем спать…

Наши еще бодрствуют. Нас ждали и заодно подбирали новый ранг для Демидова. Тот сегодня страшно огорчил Андрея, и потому его чин понижается. Пока идет выбор между Негрильная Бибизяна и Озорной Рукожоп. Это после отсеивания унижающих честь и достоинство стажера, а также сугубо матерных эпитетов.
Удивляемся, чем это Великий Набиватель так провинился. Оказывается, стрельбу из воздушки он показал неплохую. А как дело дошло до пистолета, так все и началось. Как Андрей ни бился, стажер упрямо укладывал пистолет набок при стрельбе. Для любого стрелка, а тем более стрелка-инструктора, такое обращение с оружием — прямое оскорбление.
Это-то мне понятно: попасть в цель, держа пистолет плашмя, практически невозможно. Для негритянских разборок это годится отлично, чтоб показать неудержимые понты и не положить «бразза» в белый катафалк, но в нашем положении давать оружие такому стрелку — перевод патронов и возможность получить зомби с хорошо знакомым лицом.
Демидов чуть не плачет, но стойко отстаивает свою точку зрения, что это «реально кульно, по-пацански». Ему в неизвестно какой раз объясняют, что такая хватка не позволяет прицелиться толком, не позволяет корректировать стрельбу, исключает возможность хвата двумя руками, наконец, рассеивание пуль при такой дурной стрельбе идет по горизонтали, а не по вертикали, но это не действует. Тоже уперся.
Присваиваем ему чин Негрильная Бибизяна, причем Андрей еще и подчеркивает, что этот чин означает не то, что Демидов — негр, а то, что он обезьянничает у негров…
Перед тем как отбиться, звоню родителям. «Вызываемый вами абонент находится вне зоны действия сети!» Значит, начала разваливаться мобильная связь… Худо.
Звоню братцу. Братец в миноре. Это и понятно. К ним пришли еще три человека — две тетки и мужик с топором. Одна из теток укушена была и потом обернулась. Патронов теперь восемнадцать на все про все. Жратвы с собой новоприбывшие захватить не удосужились.
Сообщаю, что завтра в «послеобеденное время» доберемся до них. Это радует сидельцев — слышно, как братец передает новость и радостный шум в ответ. Единственное осложнение — установка места встречи. После короткого совета решаем, что оптимально подходит берег Финского залива — напротив Коттеджа, очень симпатичного здания, где с удовольствием отдыхали в свое время цари, а сейчас в нем музей. Ориентир знаком всем, так что не ошибемся. Попутно в разговор влезает Дмитрий: на случай если мобилы не будут работать, рекомендует воспользоваться милицейской рацией со второго милицейского «бобика». Мы вроде сможем поймать их сигнал своими приспособами…
Вот. Вроде все дела сделали…
Все. Отбой.

Утро шестого дня Беды

Трезвон колоколов уже не так мешает, вроде бы привыкаю. Немудрено, на фронте под канонаду ухитрялись спать. Что мешает, так это сине-белые сполохи во дворе. Понятно — монетодворские дополнительно защищают окна в нашем автобусе с помощью сеток, полос железа и т. д. Поэтому спальня то и дело освещается от взблесков холодного света на потолке.
Спать на полу жестко, зато места много. Уже и привыкли вроде. Утром просыпаться легче — не залежишься…
На самом деле утром просыпаться не легче. Первыми совсем рано встают Николаич с Вовкой и отправляются принимать бронеавтобус. Естественно, Вовка спросонья на меня наступил, засранец. Почти сразу же вслед за этим является по мою душу Званцев. Приходится вставать, потому как дело важное и безотлагательное.
Перебираю в голове самые разные варианты событий, но Званцев не торопит, хотя и видно, что ему не терпится. Он, конечно, выдержанный человек, но мелкая мимика, неосознанные жесты и топтание на месте выдают его волнение. Впрочем, он терпит и ждет — даже разрешает зубы почистить и морду лица вымыть. Значит, никакого смертоубийства не произошло. Что ж тогда у него случилось? Видно же, что немного не в себе, но старается скрыть. Ага, как же, не на того напал, голубчик, видывали мы разные варианты человеческого поведения, очень разные.
Выкатываемся на площадь. Погодка вызывает ощущение «ну хоть мертвяки сегодня будут тоже примороженные». Глобальное потепление, ага… Это Питер, детка!
— Итак, что произошло, товарищ капитан третьего ранга?
— Вы вчера организовали спасение найденной в машине женщины с ребенком.
— Было такое. Но, по-моему, все прошло успешно.
— Куда как успешнее… Отогрели на груди, называется.
— Ничего не понимаю!
— Куда уж вам, лекарям. Дамочка была так благодарна спасителям, что, не откладывая дело в долгий ящик, тут же отдалась. Причем всем трем… Или четырем.
— Одновременно или по очереди?
— А какая разница?
— Огромная.
— Я не знаю… А в чем принципиальная разница?
— Как утверждают знатоки порно, одновременно гораздо сложнее и требует серьезной тренировки. А по очереди любая сможет…
— Тьфу! Кончайте шутить, мне сейчас не до шуток!
— Да успокойтесь вы, что такого страшного-то? Постоянно кто-то с кем-то этим занимается. Дело сугубо житейское.
— Но не с тремя же!
— Разумеется. Не всем так везет.
— Доктор!!!
— Ей-богу, не вижу никакой беды.
— А я вижу. Во-первых, неизвестно, кто она такая и что они могли на винт намотать. Во-вторых, мой задрал нос и дерзит теперь. А вы говорите!
— То есть вы хотите, чтобы я определил, больна она или нет?
— Это в первую очередь. И потом, она их старше и не должна себя так вести.
— Насчет ее болезней… Мне это не просто сделать. Обычно это строится на анализах, а в этом плане у нас тут швах. Могу порасспрашивать, конечно, но это никакой гарантии не даст. А уж мораль читать взрослой тетеньке мне совсем не с руки. И парни не дети уже. Тем более что все вроде по согласию.
— Ленька и мой балбес точно еще девственники… Были.
— И?
— Да не хочу я, чтоб они такую замуж брали! А такое бывает: попробовал впервые, да последний в очереди оказался! Потом все зубы скалят — флот же, все всё про всех знают.
— Но пока же нас на свадьбу не зовут.
— Когда позовут, поздно будет.
— Хорошо, вы хотите, чтоб я с нею поговорил?
— Да.
— Тогда поплыли. Или пошли?
— Пошли. Там еще есть несколько человек, которых неплохо бы посмотреть врачу…
Смотрю на грустное выражение глаз сурового каптри и решаю воздержаться от резвых ребячьих шуточек на тему «а что, с ними тоже кто-то переспал?». Мужик действительно волнуется, сына, конечно, любит до безобразия. А я давно замечал, что суровые и крутые мужчины зачастую показывают свою круть, поскольку внутренне неуверенны в себе. У каждого есть своя ахиллесова пята. Вот у Званцева это любовь к сыну.
У нашего ледового причала стоят два серых катера — те, которые принимали участие в десанте к Адмиралтейству и у которых осадка поменьше. К корме второго привязан небольшой открытый катерок.
Вот на этом катерке мы и уматываем к Дворцовой пристани.
По дороге Званцев сообщает, что у нескольких курсантов ушибы, вывихи и, возможно, переломы. На них желательно глянуть тоже.
Что ж не глянуть. Правда, в травматологии я несилен, да опять же рентген нужен, но и посмотреть полезно.
Несмотря на раннее время, публика вовсю корячится, растаскивая вручную автомобильную пробку на набережной, чтобы сделать заграждение качественнее. Что удивительно, много штатских. Показываю на них Званцеву.
— Это не преподаватели. Просто, когда все это началось, курсанты довольно много людей спасли — втащили их в Адмиралтейство.
— А, через закрытые двери на первом этаже?
— Нет, не дураки же они открывать дверь, когда там уже мертвецов толпа была, — старым курсантским способом. Общежитейским.
— Это как? Веревками?
— Откуда в общежитии веревки? Тем более в женском. На пожарных шлангах. Берется из пожарного ящика шланг от брандспойта, на конце завязывается петля. Спускается все это хозяйство вниз, вполне хватает с третьего этажа. Сначала девчонки сообща затягивают наверх того, кто помельче и немного весит, ну а дальше все проще. Так и тут.
— Откуда такое знание предмета?
— Старая курсантская технология. Внизу-то вахта не пускала.
— То есть мы тоже не совсем святые?
— Но я-то сначала уточнял, с кем дело иметь буду. А эти балбесы… да и СПИДа раньше не было.
Дальше осматриваю нескольких человек. У одного точно перелом правой руки — рука короче другой, здорово отекла и даже на глазок видно, что кисть руки подвывернута неестественно. У троих банальные, хотя и сильные ушибы. Еще у одного точно сломаны ребра — дышать ему больно, слышна при дыхании крепитация отломков, этакое щелкающее потрескивание, дышит часто и поверхностно; спал сидя, вставать из положения лежа оказалось очень больно. Видно, что гвозданулся парень сильно — гематома здоровенная, как раз над подозрительным местом.
Рекомендую обоих с переломами отправить в Кронштадт, а пока туго перетягиваю грудную клетку нестерильными бинтами. У второго немного подтягиваю повязку, поддерживающую согнутую в локте руку — кто-то наложил, но чуток неверно: рука должна быть согнута в локте под углом девяносто градусов. Теперь таблетки с темпалгином каждому. Все, транспортировку выдержат.
И приходит пора идти беседовать с бойкой спасенной.
Мальчишка чувствует себя отлично, но сейчас еще спит. Мама чувствует себя еще лучше, но уже бодрствует, вид имеет свежеумытый и веселый. Немножко комично то, что она сидит в накинутой шинели и тех же валенках. Этакий смазливый курсантик с чертенятами в голубых глазенках. Званцев предусмотрительно не появляется в поле зрения, но я уверен, что он неподалеку. Тут же крутится один из «обогревателей» — тот, которого звали вроде Ленькой. Выгоняю его безапелляционно.
— Итак, Рита, как вы себя чувствуете?
— Просто великолепно.
— Никаких жалоб?
— Медицинских — никаких. Честно, давно себя так великолепно не чувствовала.
— А немедицинские жалобы?
— Примчался рано утром офицер, он вроде отец одного из курсантов. Смотрел на меня страшными глазами.
— С чего бы это, а?
— А вы не в курсе?
— Не вполне. Хотя подозреваю, что знаю, о ком речь.
— Ну… Ребята, которые меня согревали… Они немного перевозбудились, и мне показалось, что… Одним словом, я решила их отблагодарить тем, чем могла. Вы меня осуждаете?
— Ну не то чтобы осуждаю…
— Знаете, доктор… Когда все это началось… Мы с Митей собрались быстро. Я схватила все, что под руку подвернулось: там, в машине, сумки остались, деньги, украшения мои, Митины игрушки, одежды немного. Еду взяли, какая была. Два пакета сока было и термос взяла с кофе. Хотела бутерброды порезать, но спешили, не стала. Потом в машине пришлось кусать от батона… и консервы остались… Я нож с собой не взяла. Не знаю почему, совсем голова дурная была. Зачем-то взяла фен. Сейчас не могу понять зачем. Тоже в машине лежит… Мы поехали… да я даже не пойму, куда я ехала. Лишь бы прочь из города. Куда угодно. Куда глаза глядят. Моя мама живет в Краснодаре, а я рванула зачем-то на север. Я не знаю зачем. Не могу объяснить. Мы испугались. Когда выбегали из подъезда, к нам пошел Васильев. Хороший дядька, помогал, если что в квартире ломалось. А туг я обомлела, как его увидела. Особенно глаза. Вы и сами знаете, что тут рассказывать.
Он к нам, а мы забежали с другой стороны, я сумки в салон закинула, про багажник даже думать некогда было. И как рванула! Он уже стал в стекло стучаться, а у самого руки объедены и пальцев не хватает. Я, как цыган, стартовала с визгом — дым от колес пошел, и горелой резиной даже в салоне пахло. Митя икать начал — не остановить. Если сейчас смотреть, я вела машину туда, где было посвободнее. На набережную выскочили — там затор на мосту, свернула вправо — и влипла как муха в липучку. Зажали сразу. Народ дерется, все орут, визжат. Кто-то даже стрелял, а нам и дверцу не открыть — только чуть-чуть можно приоткрыть, и в окно не вылезти — машины плотно подперли с боков.
Из соседней машины — черная такая, большая — мужик сначала матерился, что я ему дверью в борт колочу. Потом рассвирепел вконец — на его капоте люди дрались. Или ему машину стало жалко, или разозлился сильно — он явно не в себе был, — вдруг взял и пятилитровой бутылью с водой выбил ветровое стекло и полез наружу. Его сразу ножом пырнули. Наверное, в живот — он за живот держался, когда свалился прямо на нашу машину. Мы с Митей заткнули уши, накрылись пледом — так страшно было. Я думала, что уже страшнее не будет, плакали мы оба, у Мити истерика началась. А потом уснули, как под наркозом. Раз — и нет ничего. В момент. Проснулись — уже темнеет. И мужик этот на капоте у нас стоит. И глаза как у Васильева. А рядом еще несколько таких же. Я подумала, что надо фары выключить и мотор. Наверное, правильно. Выключила все. Он сначала стоял, потом сел. А потом лег на капоте и в клубок свернулся. Наверное, грелся — капот теплый был. А мы пошевельнуться боялись, сидели тихо, тихо. Спрятались опять под плед, и я Мите тихонько сказки рассказывала, потом поплакали и не заметили, как уснули. Проснулись оттого, что замерзли очень. Мужик с капота ушел, и других тоже было не видно. Но темно — не понять что где. Фонари светят, а у нас стекла запотели — не протереть даже толком. Вылезти из машины — надо стекло разбивать. А куда бежать? Мы же видели, когда ехали, сколько мертвых уже на улицах было. Да и Митя долго бежать не может, он еще маленький. И я его тащить на руках долго не смогу — он уже большой для этого. А главное — некуда нам бежать.
Включила фары, а все мертвецы тут, рядом. Моментально выключила свет. Потом у нас зуб на зуб уже не попадал — включила печку. Мужик опять пришел на капоте лежать, но нам уже было все равно. Протопила немного. Опять укрылись пледом и уснули. Выбралась из-под пледа, когда проснулась, и чуть не заорала — мужик лицом в ветровое стекло уперся и на нас смотрит. Мы опять спрятались. Он сначала в стекло руками стучал. Я больше всего боялась, что он их в кулаки сожмет или ногой ударит. Он здоровый такой был, словно из братков, но он не догадался. Так ладонями и шлепал, и все реже и реже. Видимо, остывал тоже.
Погода тогда была очень холодная. Мы сидели сколько сил хватило. А потом рядом крик какой-то был. Я так думаю, что кроме нас в машинах еще людей было много, только мы одетые были тепло, плед у меня всегда шерстяной в салоне лежал — мы все же не так сильно мерзли, как другие. А ведь многие ехали легко одетыми — не в тулупе же на санях, а в комфортабельном авто. Тот мужик, что у нас на капоте сидел, в одном джемпере светлом выскочил… Я думаю, что кто-то не выдержал холода и выскочил из машины. Потом несколько раз такое видели. Почти все там и остались — замерзшие-то бегают плохо. А мертвецов уже было много. Совсем близко от нас какой-то пожилой мужчина в боковое окошко стал вылезать и застрял. Ой, как он кричал, как кричал! А они его ели. Потом прекратил кричать — и мертвецы минут через десять от него отошли. А он стал возиться, но так из окошка и не вылез. Наш сосед туда тоже отправился и, на наше счастье, застрял там ногой между машин. Не знаю, как это ему повезло, но выдернуть ногу ума не хватило, потопырился, потопырился и потом стоял неподвижно, столбиком. В общем, оставалось помирать. Единственное, что радовало, — в Петропавловке часы били и колокола, а когда в двенадцать пушка бахнула, мы страшно обрадовались: значит, люди живые еще есть, раз пушка стреляет. Это нас и поддерживало.
Ночь зубами постучали, спали от холода как пунктиром. К утру не выдержала — опять машину прогрела. Тут нам гораздо легче стало. Во-первых, мы до сумок смогли добраться, и я на Митю напялила все, что у меня было. Читала, что главное, чтоб одежда была многослойной — от холода защищает. А себе я, оказывается, набрала летних платьев и футболок. И купальники взяла. Тоже не пойму зачем. Во-вторых, пить хотелось ужасно — и мы попили. Погрызли что было из еды. Ну немного было, да и то все постное и диетическое. Оливки вот съели — у них на крышке петелька такая, открыть легко. Батон был с отрубями. Хлебцы, еще всякое такое же. Я тогда очень пожалела, что у меня в холодильнике сала не было. По такой погоде первая еда была бы. Хотя она не постная, грех вроде в пост такую есть, а сейчас вроде ж пост. Но все равно сразу легче стало. Даже от такой еды. В-третьих, бутыль пятилитровая с водой, которою сосед себе, на беду, стекло выбил, рядом оказалась. И я смогла ее в окошко втянуть, хотя два ногтя сломала, пока ее вцарапывала. И поставила так, чтоб ее обогревало, когда печка включена.
Потом пили два дня теплую водичку, вкусно было очень. А людей в других машинах я видела, но через три дня уже все они были мертвые. Кто пытался распихать другие машины и вырваться, кто кричал, звал на помощь. Мне повезло — я только заправилась и не успела пожечь. Начнись все это парой дней раньше, оказалась бы без бензина. А так я все-таки печкой салон грела. Ненадолго, но помогало. В туалет ходить было очень сложно. Но приспособились: сзади, за водительским креслом, в пакетик — и в окошко. Запах, конечно, был, но что ж поделать… И кофе, конечно, зря пили… Не стоит его на морозе пить…
Последние сутки дрожали как цуцики, поняли, что все — конец. И стало все равно. А утром вдруг шум, ракеты, огни! Мне уже глаза не разлепить, кое-как смотрю — матросы бегут. И один на меня посмотрел — глазами в глаза. Не знаю, что его толкнуло? И к нам! И все, не помню больше ничего. Очнулась — руки-ноги в простынях замотаны, лежу в обнимку с парнем голая, и на нем одни трусики. Сверху тяжелое что-то, сзади тоже кто-то горячий навалился. Спрашиваю: «Митя, где Митя?» — «Все в полном порядке, спит твой Митя, чаю чайник выдул и дрыхнет». — Знаете, так хорошо стало, ну не сказать, как хорошо. Как на свадьбе! Зря смеетесь, мужчины этого не поймут никогда, они на свадьбах кислые сидят, не их это праздник! А мне тот, который сзади привалился: «Да что ты, Рита, плачешь, все ж хорошо!» — А я ему: «Потому и плачу! От радости!» — «Черт вас, женщин, разберет», — говорит. А как ему объяснишь? Я даже не подумала, что и пахнет от меня жутко, и зубы не чистила несколько дней, и некрасивая, небось помятая вся и… ну что говорить… Второй раз родились…

Помолчали. Что я ей должен сказать? Пока, думаю, она берет инициативу в свои руки.
— Знаете, мужчинам трудно скрыть свое хотение. — Лукаво улыбается. — А у ребят было даже не желание, а уж точно — Хотение. Немалых размеров и весьма твердое. И у меня последние полгода ни одного мужчины не было. Вот положа руку на сердце, если бы вам спасли жизнь три красивые спортивные девчонки, текущие от желания с вами поласкаться, вы бы устояли?
— Боюсь, что не устоял бы…
— А я и вовсе слабая женщина.
— Слабые женщины не выживают в таких условиях.
— Если бы я была одна, тоже не выжила бы. Но я была с Митей. И мне никак нельзя было помереть. Никак нельзя.
— Не боитесь, что могли чего-нибудь от курсантеров подцепить? Или зачать от них же?
— Нет, не боюсь. Я теперь еще долго ничего бояться не буду. А мальчики… Вы знаете, я ведь у них первая была. Так что вряд ли они больны. Ну а зачать… От таких почему бы не зачать? — Опять лукаво улыбается. — Зря поторопилась силикон ставить, наверное, — кормить мешать будет.
— Извлечь его невелика проблема. А к курсантерам меня вызывать не будут? У вас все в порядке?
— Думаю, что в порядке. Я два года как донор. Там серьезно проверяли. И, кроме того, обследовалась… так что тут вы можете не беспокоиться.
— Ну и славно. Кажется, так должен говорить хрестоматийный добрый доктор в конце нравоучительной беседы?
— В конце беседы я бы хотела сказать вам большущее спасибо. И за себя, и за Митю.
— Пожалуйста.
— И я постараюсь при первой же возможности отблагодарить вас.
— Как курсантиков?
— Думаю, что иначе. — Опять улыбается. — Ведь у вас-то хотения особого не видно. Да и устраивать такие безобразия ежедневно… Но я надеюсь, что смогу оказаться полезной в чем другом. Не последний же день живем.
— Да уж, давайте постараемся. Митю смотреть не буду. На первый взгляд у него все в порядке. Но если что будет беспокоить, я в Петропавловке.
— Спасибо. Я надеюсь, увидимся!
— Всего хорошего! Конечно, увидимся. Питер и раньше был большой деревней, а уж сейчас-то…
Званцев стоит неподалеку. В глазах вопрос.
— Все в порядке, если она не привирает. Она донор, их действительно проверяют.
— Могла и соврать.
— Могла. А зачем? Чтоб ее потом в мешок да в воду? Сомневаюсь.
— Если только так.
— Я вас отлично понимаю. Но если интересует мое мнение, то, что произошло, далеко не самое худшее, что может быть. Ситуация и впрямь эксквизитная, но ничего ужасного не вижу. Ваши три мушкетера…
— Это вы о ком?
— О приятелях вашего сына.
— Ненавижу этих книжных героев. И ребята, к счастью, на этих дурацких мушкетеров не похожи совершенно.
— Ладно, пес с ними, с мушкетерами. Как ваши ребята отнеслись к происшедшему?
— Гордятся. Не знают, как эту проходимку еще ублажить. Все ее шмотки постирали.
— Тогда тем более хорошо, что они относятся к первой группе мужчин. Это радует.
— Что за классификация?
— Моя собственная. По отношению мужчин к женщинам после полового акта.
— Уточните?
— Пожалуйста! Первая группа мужчин после акта испытывает благодарность к женщине за полученное удовольствие. Вторая испытывает ненависть и презрение к этой шлюхе, которая добровольно дала, потому как общеизвестно, что порядочные женщины испытывают к этому мерзкому занятию отвращение и поиметь порядочную женщину можно только усыпив, оглушив, связав их, ну или с мертвого тела наконец, как говорил один киношный герой. А третья группа ничего не испытывает к женщинам, потому как эта третья группа — гомосеки.
— Разве что по вашей классификации…
— А что вас так бесит в трех мушкетерах?
— Бэгэродство! Уж такие люди чести… Они дворяне, вроде как офицеры привилегированной роты самого короля. Считают себя оскорбленными, если кто чихнул или зевнул в радиусе ста метров от их персон. Дуэли, дуэли… Но при этом делают все, чтоб их патрону наставили рога, да не кто иной, как английский герцог, враг Франции номер один… И какая у этих ублюдков честь? Да их повесить мало, вместе с их командиром… А люди ими уже считай сто лет восхищаются…
— Надо же… А я как-то и не задумывался… Действительно.
— И никто не задумывается. Раз в книге пишут, то и герой. Ладно, пошли, вам еще к выезду готовиться…
Выезд намечается непростой, и потому сумку надо собрать с запасом. Самое простое — набрать перевязочных материалов вдвое больше. Так вроде перед боем делали медики в Великую Отечественную. У нас не должно быть перестрелки — не с кем, но запас карман не тянет.
Завтракаем на скорую руку — и пора на утренний сбор.
Пока идем, Николаич подает идею взять с собой и медсестричку с пистолетом.
Удивляюсь такому предложению, тем более что семья Овчинникова — четыре человека. Особой битвы не ожидается, если будут еще спасенные — все же не лазарет. А так получается цельная врачебно-сестринская бригада.
— Слышали такое выражение «бутылочное горло»?
— Ну да. В смысле узкое место, где затор получается?
— Получается, так. В медицине ведь такое тоже есть?
— Полно! Вон в «Норд-Осте» вроде все ресурсы столицы были подготовлены. А на важнейшем участке первичной сортировки ни одного медика не оказалось — и этим занимались спецназовцы. А у них другая профессия. Ждали-то взрыва, медиков оттянули на безопасное расстояние. А вместо взрыва — газ. Эвакуация поэтому тоже пошла через пень-колоду… И вместо того чтобы разбросать пострадавших по нескольким больницам, всех направили в Градскую. Там тоже петлю подвоза не организовали, не выдвинули к воротам пункт приема пораженных, вот во двор и набилось в очередь триста «скорых», получился неслыханно длинный и сложный рукав переноса пострадавших. Результат: больше сотни потеряли… Так что рассказывать-то можно долго.
— Ну и хорошо.
— Да мне-то только легче. Тем более что толковая она, опытная. Не вижу причины спорить. Если согласится, конечно.
— А что ей еще остается?
…Сегодня утреннее собрание начинается по-военному точно: ровно в 9.02. Чай явно становится традицией — и отлично. Не успеваем хлебнуть по глотку, как воспаряет наш импозантный мэтр и прочувственно, как ведущий церемонию в крематории, говорит о том, что вчера погиб смертью храбрых наш соратник и мы должны почтить его память…
Овчинников, не удержавшись от тонкой усмешки, заявляет, что память мы уже почтили — еще вчера. За исключением тех, кто не соизволил.
Мэтр возмущенно отвечает, что ему никто не сообщил.
— Разумеется. Отговорки своей лени и невнимательности можно всегда найти. Тем не менее мы уже почтили память своего товарища, и вы с этим опоздали. О том, что вы убываете в Кронштадт, тоже не знаете?
— С какой стати я должен туда отбывать?
— Объединенным командованием вы назначены переводчиком в команду мортусов.
— Что это все означает?
— Тридцать итальянок-феминисток приступают к работе в качестве вспомогательной похоронной команды. Вы назначаетесь к ним переводчиком.
— Никогда не поверю, что они вызвались это делать добровольно! Это грубейший произвол! Они иностранные гражданки. И даже если они все свихнулись, я не собираюсь быть у этих могильщиц переводчиком!
— Знаете, вашего согласия никто и не спрашивает. В соответствии с законом РФ «Об обороне» в случае чрезвычайной ситуации я, как старший воинский начальник, имею право мобилизовать для выполнения насущных нужд любого. Вот вы как раз тот самый любой.
— А если я не подчинюсь?
— Вам разъяснить, что такое «неисполнение приказа в военное время»?
— Никто не объявлял, что у нас сейчас военное положение! И я не военнообязанный!
— У нас сейчас военное положение. Можете ли вы это опровергнуть?
— Могу!
— Нет, не можете. А я могу отдать приказ выкинуть вас за ворота. Михайлов, твои люди выполнят этот приказ или нет?
— Выполнят, причем с удовольствием. Нам тут дармоеды ни к чему, каждый килограмм еды не из воздуха берется.
— Я буду жаловаться!!! Вам это с рук не сойдет!!!
— Разумеется. Вот сейчас отбывает «Треска». Получите командировочное удостоверение у моего секретаря — и езжайте. Да, кстати, итальянки еще не в курсе, что они добровольно взялись за работу похоронной команды. Вам вменяется в обязанность их убедить, как говорилось ранее, проявить высокую сознательность.
— Это тем более возмутительно!!!
— С завтрашнего дня вводится карточная система на территории острова Котлин. Так что либо вы и ваши феминистки начинаете работать и получать рабочую карточку, либо у вас будут карточки иждивенцев… А, я забыл, что ваши предки во время войны служили на Шестнадцатом Украинском фронте, защищали Ташкент, и наши питерские нюансы вам незнакомы… Говоря проще, лучше вам убедить итальянок.
— Я…
— Михайлов, покажи сеньору переводчику дорогу к «Треске»!
Мы и раньше знали, что Михайлов может быть грубым, так что дальнейшее не удивило. Собственно, все уже описано Гашеком в эпизоде общения сапера Водички и венгра Каконя. Разве что Михайлов еще вернулся взять бумажку командировочного удостоверения…
Особенно веселиться Овчинников не дал, и собрание покатило по рельсам.
У меня информации негусто — сообщаю количество пациентов, отмечаю обострение хронических болезней и прошу тех, кто еще не взял витамины, получить их. Под занавес показываю косынку — эта из натовских запасов, черт ее знает, как к нам попала. Треугольный кусок особо прочной чисто синтетической ткани, знакомый многим нашим людям (тем, кто постарше, — как женский платок, кто помладше — как бандана). Только эта штука поболе банданы.
Михайлов тут же встревает с требованием провести занятия с личным составом по применению этой косынки. Овчинников выносит вердикт, и я себя поздравляю с тем, что любой, кто забыл армейское правило номер раз — инициатива наказуема! — получает головную боль. Теперь надо будет и занятия проводить. Правда, я могу схитрить, выполнив армейское правило нумер два — ничего не делай сам, если есть толковый зам.
Обучу медсестер, а они пускай передадут далее.

Николаич сообщает о том, что есть подозрения: возможно, зомби начали маскироваться и прятаться. Это еще не вполне достоверно, но иметь в виду стоит всем.
Хранитель выглядит измотанным, но рапортует достаточно бодро: было две тысячи восемьсот семьдесят человек, пришло и доставлено иными путями двести одиннадцать, эвакуировано восемьсот сорок четыре человека. Таким образом, на довольствии две тысячи двести тридцать семь человек. Продовольствием обеспечены в нормальных объемах, угрозы голода пока нет, но питание все консервированное — из флотских запасов, поэтому любое поступление более свежих продуктов — особенно овощей, фруктов и так далее — приветствуется. Также ведутся работы по благоустройству территории. В не подготовленных к проживанию помещениях уже никто не размещается, но, разумеется, и комфорта особенного нет. Из Кронштадта доставили ДДП — мобильную душевую установку на автомобильном прицепе. Если все будет в порядке, то с завтрашнего дня будет работать баня. Это встречается радостным гулом. Раздаются вопросы:
— Где будет баня?
Отвечает:
— В районе Государева бастиона. Ванна-кухня уже не так потребна, как в первые дни, когда у нас надо было кормить четыре тысячи человек. Поэтому она перейдет на обогрев воды — ДДП маломощна и одна не управится. Возникает проблема с дровами, есть мысль добыть дрова в зоосаде — там спилили много деревьев, так что этим можно воспользоваться. Но упирается в недостаток грузового транспорта. Нужны грузовики.
Начвор краток и лапидарен, как древний спартанец. Сообщает, что теперь на вооружении в крепости есть шесть бесшумных АК с боезапасом. Ага, вычитаем наши три ПБС, получаем еще три добытых в недрах Артмузея. И АК откуда-то взялись…
Работа по приведению в боеготовность ДП пока приостановлена из-за переключения на производство защитных костюмов.
Выступление Михайлова пестрит паузами. Надо полагать, это результат включения внутреннего цензора. Речь идет о том самом вчерашнем выступлении недовольных. Выглядит забавно:
— Работать… не хотят… видите ли… а претензий вагон с маленькой тележкой!
— Но может, там есть профессионалы, которых мы не можем здесь обеспечить работой? Программисты, атомщики?
— Ага!.. Программисты!.. Языком они работники!.. Руками ничего не умеют. Принципиально.
— Но ты ж им давал сроку сутки — определиться.
— Давал. Жду, как они… придут. Беда-то в том… что те, кто бузил и подбивал… не придут. Они за спинками привыкли… сидеть. А придут дурни мать которых… не научила в детстве думать…!
— На здоровье. Глядишь, кто другой умнее станет.
— Возражаю! Эти кретины там так нагадят, что потом не расхлебать будет.
Это Николаич голос подал.
— Да много ли беды от десяти идиотов? — хмыкает Михайлов.
— И от одного беды может быть столько, что потом ротой не расхлебать.
— Мы за ними присмотрим. Пока будем дрова собирать, охрана и приглядит.
— Ага. Они частью сдохнут, частью сбегут. Попутно устроят гажу мазелиновую, походя… — упирается Николаич.
— Так что нам, заградотряды выставлять? — недовольно спрашивает Овчинников.
— Неплохо было б. Потому как в обязанностях заградотрядов было и не допускать малолетних романтиков на фронт.
— А что прикажете — работать они не хотят и не умеют. В гарнизон идти или еще как-либо служить — свободолюбивы слишком. А кушать хочется вкусно и обильно. И? — иронично вопрошает комендант.
— Что — и? Но посылать их в дело… Это ж не в компьютерные стрелялки играть, — по-прежнему невозмутимо парирует Николаич.
— Раз у тебя нет ничего внятного, то поступаем, как запланировано.
— Ну хотя бы баб детородного возраста не пущать и парней лет до двадцати пяти, — дергает меня за язык враг рода человеческого.
— Вот-вот, доктор, это и есть фошизьм — ограничение свободы воли, действий и упор на чисто биологические элементы в противовес духовному, — менторски ставит меня на место неожиданным предложением Николаич.
— И расписки возьмите хотя бы. Типа: в случае моих неудачных действий, поставивших под угрозу чужие жизни, отвечаю жопой.
— Это как так?
— А пятьдесят палок по тупой заднице, чтоб голова лучше думала, — схватывает на лету идею своего дружка Петр Петрович.
— Да ты, Михайлов, еще хуже сатрап… Нет уж, предупредим, расписки, пожалуй, пусть пишут, но без палок и ограничений. Нагадят разок себе в штаны — потише себя станут вести. А то доиграемся до эсэров и анархистов… Хотят свободы — пусть получат, — ставит точку начальство.
Начарт сухо сообщает, что у него без изменений. Отремонтировали станки у старинных орудий. Людей для выезда выделил. Все в штатном режиме.
Званцев тоже краток: доставлен груз из бракованных сигнальных патронов — вышел срок годности и, видимо, хранились нелучшим образом. Картонные гильзы раздуло как раз там, где размещается таблетка. По его мнению, можно эти боеприпасы утилизировать — таблетки ракет использовать при зачистке в подъездах, а порох дымный отдать начарту.
Сапер торопится и потому тоже очень кратко информирует: сегодня при поддержке гарнизона и патрулей комендантской службы взялись за раскулачивание стройки напротив «Летучего голландца». Нашли четырех живых строителей и живого сторожа, они заперлись в балке и теперь активно вывозят с территории стройматериалы. Много железных конструкций, бетонных блоков, а главное — есть строительная техника на ходу, что особенно ценно. Просит извинить, надо идти, поскольку свой глаз — алмаз.
Последней говорит дама из Монетного двора. Из колец и перстней сделали четыре перчатки на левую руку. Показывает одну из них. Очень что-то знакомое… Точно, была такая мода у богемы — на каждую фалангу пальца по перстню, перстни сочленены друг с другом, и получается такой залихватский напалечник из ажурного металла. А монетодворские еще и со вкусом это все сделали плюс добавили наладонники, не позволяющие укусить ребро и тыл ладони. Красиво сделано, и укус такая боевая рукавичка выдержит. Опять же краги укреплены металлом. Блестит со страшной силой, но явно не серебро. Перчатки передает Овчинникову. Причем вид у дамы такой, словно герцогиня снизошла к дежурному, нет, не к лакею, но и не к герцогу.
Овчинников подводит итог:
— Бронегруппа из двух БРДМ с автобусом выдвигается по маршруту Сытный рынок — Финляндский вокзал — Калининская площадь — проспект Металлистов. По возможности следует держаться у Невы, тогда возможна поддержка с воды — катер со стрелками будет сопровождать. «Хивусы» подойдут через два часа, в случае нештатной ситуации помогут организовать эвакуацию.
Задача: разведка обстановки. Уточнение возможности получения матсредств и продуктов. Поиски подходящей техники — в первую очередь грузовой. Вывоз обнаруженных спасенных. В состав группы будут дополнительно включены автоматчики из гарнизона и три свободных водителя. В случае обнаружения подходящей техники таковая будет присоединена к колонне.
Вопросы?
— У меня на периметр и людей, считай, не останется — одна группа на стройке, другая в зоопарке, третья с разведкой, — отмечает Охрименко.
— Комендантские помогут.
— Так и их не полк… А мои еще и баню оборудуют. Саперы-то все на стройку, считай, побиглы.
Мне кажется, что Охрименко нудит по старой армейской привычке: если уж припахали, так хоть выцыганить что полезное взамен, пока начальство в тебе нуждается. Но Овчинников сам не лыком шит. Та же старая школа, так что отвечает начарту хитрым взглядом и заканчивает собрание.
По дороге встречаюсь с медсестрой Надеждой. Собственно говоря, она уже идет с сумкой к автобусу, так что приглашение сугубо формальное. Признаётся, что устала сидеть взаперти, — проехаться посмотреть, что в городе творится, очень охота.
У автобуса крутятся несколько человек, включая Вовку. Проверяют технику перед выездом. Спрашиваю Надежду, завтракала ли. Отвечает, что да, все нормально.
Бегу завтракать сам. Пока перекусываем какими-то паштетами в мягких баночках из толстой фольги с теми же хлебцами, Дарья говорит, что кончились картошка и лук. Раз мы едем на рынок, то, может, спроворим и для себя?
— А жизнь-то налаживается, — хмыкает Ильяс. — Мужички на рынок собрались, заодно картошки прикупить. Впору список написать, как моя мне всегда пишет: не помню больше двух покупок…
— Налаживается, налаживается. Михайлов жалился, что в каждом закутке любовь крутят. Нашу кассиршу подловили вчера с патрульным.
— Какую кассиршу? — подпрыгивает вологодский Серега.
— А, заволновался, — ухмыляется Николаич, — нашу, я ж сказал, а не твою. Милку поймали. Ведь вроде весна, март. Положено любовь крутить.
— Милку? Так она как кошка, только март у нее круглогодичный.
— Кстати, а куда кошка Мурка делась? Я ее давно не видел.
— Да никуда не делась, только теперь она все время у рыболовов трется. Оказывается, она рыбу свежую любит. А может, фенолы с бензолами в свежей рыбе. Но теперь она все время с этими рыбаками.
— Как же она босыми лапками на льду?
— Ага, щщазз, будет она на льду сидеть — ее рыбаки на коленки пускают. Так вместе на поплавок и смотрят.
— Ладно, спасибо, хозяйка. Гоп-гоп, пора, ребята.
Обвешанные оружием, мужики спускаются во двор. Николаича что-то беспокоит, и потому каждый тащит по три ствола с боеприпасами — пистолет, дробовик и ППС. У снайпера Ильяса СВТ. Андрей остается в расположении. Я уже убедился, что ему нож острый подниматься по лестницам, к тому же он пообещал Демидова довести до качественной стрельбы и даже поспорил с Вовкой на шоколадку.
Демидов, он же Негрильная Бибизяна, встречает нас у машины. Он довольно громко и почему-то страшно гнусаво распевает какую-то очередную шнягу из шансона. Прислушиваюсь поневоле.
— Я себодая дачебал с дебушкой дубибаю…
— У тебя что, насморк?
— Ты че! Это такая пацанская песня.
— А! Я-до дубал, чдо у дебя дасборг — от либодада.
— Какого еще лимонада?
— Из чибодада. Дашел чибодад с дибодадом — и дасборг!
— Прикалываешься?
— Еще чего. Прикол — это злая шуточка над зэком-новичком в камере. А я просто шучу.
— Эта, а зачем шутят над новичком?
— А посмотреть, как он ориентируется в ситуации. Пролопушит — будет ему худо.
— Вон как… Тебе магазины набить надо?
— Не, спасибо. У тебя сегодня и так работы куча будет.
— Это какой? Ракеты потрошить?
— Ага.
— А мы уже! Николаич сказанул — мы полста зачинок и надыбали.
— Каких зачинок?
— А во! — Демидов вытягивает из кармана куртки грубо отрезанную верхнюю половину патрона от сигналки с примотанными скотчем к донцу ракеты спичками.
— И работает?
— А то! Кинуть?
— Тут же кругом люди и машины, подпалишь кого!
— Да лана, я ж не тупарь, усекаю.
— Ну ладно, уже зовут, счастливо оставаться!
— Зря меня не взяли!
— Еще наездишься!..
В автобусе неожиданно много народу, снаружи и не разглядел. Окна никто не мыл, — видно, сочли, что такое тонирование рубероидом меньше привлекает внимание. Поверх наварили сеток и полос. Тут эстетики никакой — сделано грубовато, но вроде бы надежно.
Вид у обычного китайского автобусика стал каким-то постапокалипсическим, голливудским, в решетках и грубых подпалинах от сварки… Здороваюсь с мужиками: если нам повезет, то они вернутся на грузовиках. За руль устраивается Вовка. БРДМ сегодня ведут в дело мужики из Артмузея, которые их чинил и. На головном бронике покатят Николаич и Сергей — за пулеметом, второй примет в себя Ильяса с винтовкой в жестком крепеже башенки и Сашу. Проверка работы раций. Работают. Даже у меня, хотя я с этой бесовской техникой не очень-то дружу.
А вот Дима-опер устраивается на переднем сиденье рядом с Вовкой. Мужичок, которого он согнал, бухтит, но затыкается, когда ему в понятной и доходчивой форме объясняют, что стрелок спереди полезнее второго водятла. К тому же Дима знает этот район — и тир тоже сугубо его наводка.
Автобус выкатывает из ворот, забирается на горбатый Кронверкский мост — и останавливается перед разворошенным муравейником. Саперы развернулись во всю мощь, мало того, сейчас в их игрищах участвует здоровенный гусеничный кран. Видимо, решили узел обороны моста сделать циклопичным. Подозреваю, что как только вычерпают запасы бензоколонки, так и отодвинут там оборону. Да и Иоанновский мост, скорее всего, разберут. Пока холодно и зомби еще не прут к реке, а потеплеет — не удержим.
Вовка бубнит в свою «рацею». Стоим, ждем. Пока стоим, звоню братцу. Отзывается сразу — говорит, что чем дальше, тем хуже. Зомби стало больше, мало того, идет вспышками какая-то пальба, причем Миха и его отец как-то очень насторожились от этого, объяснить не могут почему, но сильно встревожились. Характер стрельбы истерический, по их мнению, и очень похож на перестрелку. Не было печали! Договариваемся ориентировочно на два часа. К тому времени мы должны уже быть напротив Коттеджа. Дима обещал наладить связь. Но тут проблема — водятел машины сам в рациях ни бум-бум. Передаю оперу трубку, и они там бурно о чем-то переговариваются. Причем я с трудом понимаю едва ли не каждое третье (в лучшем случае) слово.
Трогаемся. Оказывается, за разговором не заметил подхода «колонны» бронетехники. Маленькая такая колонна. Первая машина выглядит по-боевому, а вот вторая непривычна глазу — из башенки торчит СВТ, что как-то странно.
Пробравшись через саперное буйство, наша техника, вместо того чтоб идти по асфальту Кронверкского проспекта, сворачивает на аллеи Александровского сада. Дима, повернувшись, объясняет: надо проверить проходимость, глянуть, много ли зомби у ограды зоопарка и в парке, и, чем черт не шутит, возникла идея нарастить в будущем ограду парка и оттяпать себе еще кусок территории. Под огороды, например. Сейчас, разумеется, это не получится, а вот зимой, глядишь, и выйдет. Ну да, картошка-то с луком у нас уже кончилась…
В грязные стекла черт-те что успеешь разглядеть. Но что радует — мало тут зомби. Не такая толпень, как на Невском. Вываливаемся из входа в парк на Сытнинскую площадь.
Теперь смотреть в оба. До этого на инструктаже растолковали, что Г-образное здание ИТМО с красивой башенкой огораживает площадь с двух сторон. Охватывает оно и территорию рынка. Сам рынок — здоровенный центральный корпус с различной жратвой, в одном конце овощи и молочное, а в другом рыба и, к сожалению, мясо. Значит, там живчики как минимум. Еще есть павильоны со шмотками и всякой всячиной. А с противоположных ИТМО сторон тоже буквой «Г» стоят в ряд киоски с продуктами. Еще просили присмотреться к магазину парфюмерии и иметь в виду колледж, — может, там кто живой. Проезжаем мимо запертых ворот на рынок. Следующие открыты настежь. На углу автобус останавливается, а броники проезжают дальше. Неплохо так проезжают — дымина из их выхлопных не валит. Значит, еще поездят.
Вовка поворачивается и говорит:
— Вполне возможно зачистить. Нашли «газель» и «бычок» в рабочем состоянии. Николаич говорит: один фургон с приманкой — и с зомби можно разобраться за несколько часов.
— Беда только в том, что у нас нет тут фургона-ловушки. Его еще сделать надо.
— Это да…
— М-да, картошкой мы сегодня вряд ли разживемся.
— Точно не сможем…
К глубокому сожалению, никаких признаков наличия живых людей никто из нас не находит, как ни внимательно мы смотрим.
Сзади появляются БРДМ, объехавшие квартал. Пристраиваемся им в хвост. На квадратной Австрийской площади головной броник сворачивает вправо, и по сравнительно пустому Каменноостровскому проспекту катим к Неве, заодно отмечая большое количество мертвяков без обуви — ну да, тут же центральная мечеть…
Ближе к Неве и зомби почти нет. Единицы в поле… Сооруженный стараниями саперов забор у бензоколонки со стороны выглядит жидковато…
Набережная. Справа сидят невозмутимые ши-цза. Тут машин не то чтоб много, но стоят они как-то кучками. В одной такой кучке увяз вполне приличный с виду мебельный фургончик — «зилок». Рядом с ним встает вторая БРДМ, первая отходит ближе к парапету набережной. Ворочают башенками. Но ни со стороны ресторана «Дворянское гнездо», ни со стороны Домика Петра Первого, ни даже от резиденции представителя президента к нам не идут зомби и не бегут живые. Тишь да гладь.
— Первая группа, на выход, — говорит Вовка, отняв от уха рацию. — Водитель фургона в кабине, ключи, стало быть, на месте.
Осторожно и аккуратно из автобуса выходят четыре человека. Вовка, опустив стекло в своей дверце, пристраивает ППС. Упускаю момент, когда в бээрдэмках открываются лючки и оттуда высовываются наши люди. Буднично хлопает несколько выстрелов. Те зомби, что были рядом — грязные, медленные и какие-то несчастные с виду, — покорно ложатся. Остается только водитель фургончика — видно, как он ерзает в кабине.
С ним справляются и без нашей помощи. Один из четверки открывает дверь кабины, и вылезшего оттуда водителя в три пистолета кладут на месте. Ключи и впрямь оказываются в замке, только вот бензина в машине нет и, похоже, аккумулятор скис.
Слава богу, аккумулятор в запасе есть, его тут же ставят, в бак заливают канистру из трех висевших на БРДМ, и двое из четверых садятся в кабину фургона, а двое возвращаются к нам.
Трогаемся дальше, только вид спереди теперь закрывает фургон… Смотрю на Неву — там и впрямь, то отставая, то выдвигаясь вперед, болтается уже знакомый катер. Приятно, что уж…
— А что это за китайские собаки там стояли? — спрашивает вслух один из вылезавших.
— Это не собаки, это ши-цза. Ши-цза не собаки, а полульвы-полулягушки. У правого — он самец — под лапой жемчужина, у левой — самки — детеныш. Сто лет уже тут стоят, — замечает Дмитрий. — Их ставил и в древнем Китае у храмов и кладбищ, чтобы охраняли вечный покой усопших владык.
— Ага, как и сфинксы у Академии… Тоже покой фараонов должны были охранять.
— Да уж, тут теперь им самое место, кладбище с гуями охранять…
— Чего-чего?
— Гуй — это у китайцев демон-оборотень, дух умершего грешника.
— Гламурненько!
— И к месту. А как звучит! Вот вам гуй! Нигуянет! Гуево! Негуево!
— Огуели! Гуями обложили!
— С гуя рухнул!
— Ни гуя, ни гуя — а потом гуяк!.. И гуюшки, гуюшки…
— На гуя до гуя нагуярили?! Выгуяривайте к гуям! На гуя выгуяривать? Загуяривайте на гуй!
— Все! Принято на вооружение!
Пока трепались, проскочили мимо Нахимовского училища, где замерли в затишке пятеро пацанов в форменках; мимо «Авроры». Ползем медленно. Передняя БРДМ расчищает дорогу, распихивая в стороны стоящие как попало автомобили.
— В Нахимовском тож никого живых не видно.
— Их тут с первого дня уже нету.
— Как так?
— А клешники тогда еще тут десант выкинули, и всех пацанов, кто еще был жив, тут же под прикрытием десанта и вывезли. МЧС тогда им помогали на своих галошах, как раз и заметили, что в крепости люди. Мимо шли и попали под полуденный выстрел.
— Небось сразу догадались!
— Догадаешься тут…
Проходим по Сампсоньевскому мосту. Мертвецов становится заметно, и сильно заметно больше. Немудрено — шесть больниц, куча школ. А у нас с 1930-х годов всегда рядом с больницами размещали школы и гостиницы, чтобы было где раненых размещать, если что плохое произойдет, вокзал с его бомжами… Не толпа на Невском, но густо. Очень густо. И грустно — много мелькает грязных и окровавленных белых халатов, зеленых шапочек и медицинских костюмчиков веселых расцветок… Коллеги…
Первые признаки живых — шторы, свисающие из окон верхнего этажа Михайловской военной артиллерийской академии. Останавливаемся. Кто-то впереди пускает ракету, потом еще одну. Но никто не отзывается. Едем дальше.

Опер сидит как на иголках. Теперь вроде как он играет роль Сусанина — где-то рядом его пресловутая не то оружейная комната, не то тир. В карты не смотрит, — видимо, ориентируется и так. Колонна отходит от набережной, и мы премся в какие-то глубины не то промзоны, не то зоны железной дороги. Впереди слышна короткая пальба, проезжаем в распахнутые ворота.
Мертвяков внутри вроде нет. Выкатываемся шустро из автобуса. Кто-то в темпе захлопывает ворота, закрываются они, правда, с трудом — очень вероятно, что передняя БРДМ боднула их рылом и слегка погнула. Вяжут створки ворот куском веревки.
Дмитрий возбужден, аж скулы побелели. Похоже, не зря он у ворот крепости кого-то ждал и так и не дождался. Как бы не оказалось, что тут придется встретиться с тем, кого ждал…
Вокруг низкие, грубо сляпанные не то пакгаузы, не то мастерские. Те, кто ехал с нами в автобусе, рассыпаются по двору. Кроме «тойоты» на спущенных шинах ничего интересного во дворе нет. Тем не менее мужики уже довольно сноровисто берут территорию — и окна, и крыши — под контроль. Ильяс остался в БРДМ, Саша тоже, а вот Николаич присоединяется к нам. Дверь довольно новая, железная, но монетодворский «консервный нож» распахивает ее шутя.
Включаем фонари, но свет внутри и так есть. Пахнет…, очень знакомо пахнет. Вдобавок к запаху, характерному для посещаемых военными мужиками нежилых мест (оружейная смазка, гуталин, затхлость, туалет и немножко ногами для букета), еще и мертвечинкой с ацетоном отдает.
Замечаю на Николаиче ту самую готичную перчатку на левой руке. Держит ею помповуху.
Ну да, мое место, как всегда, в тылу.
Но никого нет. Вообще.
Пока не заходим в импровизированный тир. Явно пистолетный. Тут в длину зала метров двадцать — двадцать пять. В самом конце зала перевернутый стол. Из-за стола поднимается человек. Милиционер. Был милиционером. Сержантом.
Дмитрий выдыхает. Явно это не тот (или та), кого он боялся увидеть.
Милиционер так хорошо забаррикадировался, что сейчас не может вылезти.
— Доктор, упокой его из малопульки. Не нужно ему голову разносить, — просит меня опер Дима.
Ну отчего не уважить просьбу.
Подходим ближе.
Мертвяк поворачивается к нам и тупо пытается идти, да стол не дает.
Выстрел простой, дистанция детская.
Мертвец заваливается туда, где сидел в обороне.
Сержант успел собрать баррикаду из стола и нескольких ящиков. Тутже пустая бутыль от фанты, заплесневелые пирожки в полиэтилене. Никаких записок нет. И на теле никаких ран, мундир чистый. Только присмотревшись, замечаю аккуратно забинтованный указательный палец на левой руке. Не повезло парню…
А еще сержант собрал арсенал. Три пистолета Марголина и револьвер с необычной деревянной эргономической рукояткой. Несколько пачек патронов. Голубые с мелкашками и бело-черные с револьверными.
Дмитрий берет револьвер.
— Это что за вещь? — спрашиваю его.
— Хайдуров. Бурятский кольт. Шутка. На самом деле спортивный целевой револьвер ТОЗ-49. В свое время намолотил кучу золотых медалей. Если никто не против, я его себе возьму.
— Бери. И кобуру на бедро, чтоб как шериф. — Это Николаич ехидничает.
— Спасибо.
— Получается так, что пока четыре короткоствола. А где пистолеты-пулеметы?
— А, это вон та дверца. Только не обольщайтесь особо.
Комнатушка, обычный чуланчик, — тут она была за оружейку, отсюда покойный сержант и притащил патроны и оружие. Дима выволакивает ящик, покрытый буквально слоем пыли. Открывает.
Ничего не понимаю! Внутри лежит десяток металлических прямоугольных коробочек. Сантиметров этак тридцать в длину, десять в ширину и толщиной сантиметра три. С торца вороненой коробочки торчит массивный крючок. Какой-то дверной замок-переросток.
— Что это, Бэрримор?
— ПП-90 в сложенном состоянии. Сейчас я его… Вот сука, ну давай!
И в руках у опера коробчонка за несколько секунд возни с ней разворачивается в угловатый пистолет-пулемет с плечевым упором. Прицельные приспособы поднимаются тоже вручную.
— Ух ты, цэрэушный девайс, — говорю.
— На самом деле — гамно. И американский гамно получился, и наш ответ — туда же. Но все ж пистолет-пулемет и сделан не в пример «аграну».
Проверочная стрельба показывает полную правоту Дмитрия. Агрегат садит пули с таким разбросом, что диву даешься. ПМ куда как лучше… Но тем не менее это оружие. Метров с пяти из него и попасть можно. Опять же пендрю-чистое. Для тех, кто не в теме, очень можно пыль в глаза пустить.
Забираем его, потом грузим те самые тридцать тысяч мелкашек в голубых картонных пачках — из соседнего пакгауза. Вроде, по словам Димы, конфискат.
Пока мы болтались в тире, мужики во дворе посмотрели, что в фургоне.
Оказалось — ничего. Одна запаска.
У парней тут же начинают чесаться руки набить фургон чем-то полезным.
Николаич с трудом остужает их позывы.
Обнаруживаем во дворе отсутствие одной из БРДМ. Оказывается, тут неподалеку есть фирма, торговавшая бронированными автомобилями. Неугомонный старичина из Артмузея дернул туда с Ильясом. Николаич ругается на такую самодеятельность, но мы не успеваем толком соскучиться, как БРДМ оказывается у ворот.
— И как, разжились еще броневичком? — осведомляется Николаич.
— Только нас там и ждали. Как под метлу почищено, — отвечает рация голосом Ильяса.
— Получается так, что вы дурака сваляли.
— Зато посмотрели. Мало ли, броневичок в хозяйстве лишним бы не был.
Рассаживаемся, трогаем дальше.
— А ведь наверняка в этих промзонах черта косматого найти можно. Тут же хрен что может храниться!
— Кто б спорил. Только вот прочесывать заманаешься. А знающих людей что-то не попадалось.
— Так ведь и зомби практически нету.
— Это и плохо.
— С чего бы плохо-то?
— Доклад докторши помнишь?
— Помню. И что с того?
— А то. Там, где толпа, морфа не может быть. Там все по маленькому кусочку слопают, потому как больше не достанется, и разве что шустрее станут. Потому где толпа зомбов, нам там легче будет. Без неожиданностей. Вот в таких безлюдных местах морф отожраться может, мама не горюй!
— Да лана тебе волну гнать! Может, этих морфов и не будет вовсе.
— У тебя хомяки в доме жили?
— Ага, дочка выклянчила.
— Твой хомяк мог клетку сломать?
— А он в аквариуме жил. Ну без воды конечно, сухой.
— А, чего тебе втолковывать…
Беседа моих спутников интересна. Морфов мы пока ни одного не видали. Кроме Валентины, да и она видела только крысоморфа и хомякоморфа. Понятно, люди не очень-то и верят. Думают, вероятно, дура-баба нафантазировала с испугу. Но я-то Валентину знаю. Вот чего у нее нет, так это склонности фантазировать. Не удивлюсь, если своему ребенку она на ночь будет читать Большую медицинскую энциклопедию вместо сказок. Потому боюсь представить, что может человекоморф. Он может неплохо бегать, прыгать, лазать по вертикали, устраивать засады и самое плохое — грамотно охотиться… И так-то человек самая хищная обезьяна в мире, а если еще и мутировать будет… Рассказ братца после вскрытия прозектора тоже оптимизма не добавляет. Даже если у покойного прозектора и до смерти была толстенная лобная кость (а в медицине описаны случаи, когда лобную кость пуля не прошибала), все равно два сантиметра — это перебор. Значит, нарастил. За пару суток. И зубы. Откуда взялись сверхкомплектные? Зуб сам по себе сложный орган, развиваться может только из зачатков. Непонятно, в общем…
О, знакомая площадь! Калининская, что ли? Казино «Конти». А еще тут по окончании блокады немцев вешали карателей из авиаполевой дивизии, и коменданта Пскова тоже. Недавно по телевизору документальный фильм видел. После этого наши либералы-гуманисты еще громче развопились насчет жутей «сталинизьмы»… Я тогда сдуру в своем ЖЖ об этой казни отписал с полным одобрением. И что интересно, в мой адрес по этому поводу ругались, причем остервенело ругались, две категории недоумков — либералы и русские нацисты. То, что на совести каждого из повешенных (кроме генерала коменданта, ясен пень, он только приказы отдавал о ликвидациях) было минимум по две сотни собственноручно убитых РУССКИХ гражданских (а это в военное-то время в основном были бабы и дети), совершенно не парило ни либералов (ну эти-то понятно — мало ли что маньяк садистски убил полтора десятка несовершеннолетних, это фигня, гораздо важнее, что нарушаются его права и душегубу в тюрьме не предоставляют возможность смотреть по телевизору сорок программ, можно всего тридцать девять — это и есть важнейшее злодейство на свете, страшное преступление режима и жуткая несвобода), ни, что характерно, русских наци. С какого бодуна русские наци так жалели не своих соплеменников, а немецких садистов, понять умом не могу. Особенно в связи с тем, что, с точки зрении немецких наци, русские наци как были унтерменьшами, так ими и остаются… То есть немецкие наци мне понятны. А русские — ну никак…
Дискуссии не получилось, «потер» я, к чертям, всю их матерщину. А теперь и ЖЖ, наверное, нету в помине. Надо будет выбрать минутку, зайти к долговязому соседу узнать, что там в Инете. Как-никак сосед ведь тоже в разведке — только высокотехнологической, электронной. И действительно, они сутками работают — качают что могут…

— Гляди, мужики, голые! Точно голые!
— Точно! Откуда они тут?
— Ну чего подскочили. Баня рядом, оттуда и чесанули…
Действительно, в редковатой, но толпе зомби отчетливо заметно несколько совершенно голых мужиков и баба. Видок у них мерзопакостный, возможно, еще и потому, что нынче в баню молодые не ходят, а голые пенсионеры — то еще зрелище, не «Плейбой». А эти грязные, изрядно погрызенные горемыки еще и мерзнут куда сильнее других зомби, потому вообще не двигаются. Надо же, и в зомбомире социальное расслоение — у голого и тут нежизнь тяжелее, чем у обутого-одетого…
Тьфу. Развел «хвилософию». Зато, когда солнышко пригреет, голяки согреются быстро и всех одетых обставят. А вот что действительно интересно: зомби из стариков по силе и скорости хуже, чем зомби из молодых? Физическая форма у них влияет на их нежизнь? А интеллектуальный уровень? Зомбопрофессор умнее зомбобомжа? Зомбосадист свирепее зомбогуманиста?
— Странно, чего влево-то свернули? Нам же вправо по Металлистам надо?
— Вовчик, спроси чифа, куда это мы?
— Тут региональное управление МЧС.
— И?
— Вообще-то нам бы пригодился склад Росрезерва. А эмчеэсовцы об этом должны бы знать.
— Не знают они ничего. Их потому Змиев в черном теле и держит, что думает, будто МЧС в несознанке, а они и впрямь не знают. Это ж гостайна…
— Ну так наши МЧС — они ж низовые, «пяхота». А тут генералы. Может, если и живы, так в курсе… Или там по сейфам покопаться…
— Ага. Прям в холле стоит сейф, а на нем крупно написано «Тута все Гостайны». И открывается этот сейф ногтем… Или пинком…
— Ну не так, конечно… Но все равно о складах должны в МЧС знать. И в ФСБ.
— Ага. Да в ФСБ тебе, который час, и то не скажут, потому как вообще все секретят… И чего из складов с харчами такую тайну делать? Вот грянуло — и сидим на жопе ровно, свистим в две дырки.
— Ну знаешь! Вон про Бадаевские склады и про склады на Американских горках в Ленинграде все знали. И немцы знали. И спалили эти склады моментально… Чуть не в первую бомбежку…
— Это да…
Действительно, доезжаем до Управления МЧС. Здание настолько явно покинуто, что и говорить не о чем. Правда, машин на стоянке мало. Видимо, кто-то успел и уехать.
А вот зомби много. Немудрено — сюда раненые и укушенные ломанулись, также как в больницы, поликлиники, военные училища и вообще — во все заведения, где есть медпункты и где могут оказать медпомощь…
Все же стоим несколько минут. На пущенные ракеты старательно таращатся мертвяки — их действительно даже жидковатый свет сигналок словно завораживает.
Разворачиваемся, катим обратно.
— Я вот чего не могу понять: сколько промзон проехали, а там ни работников, ни зомби. А у нас в Петропавловку сбежалась куча народу. Ну артмузейские понятно — старые боевые кони, у них рефлекс по тревоге в часть бежать. А монетодворские-то с чего семьями прибежали? Вот проезжали «Игристые вина», так там и ворота настежь, — значит, если кто и был, разбежались…
— Так, доктор, Монетный двор — это вещь в себе! Это не просто завод какой-нибудь. У нас же династии рабочие, и поощрялось это с давних времен. И жили все рядом. Вот с какой радости, например, называются Большая Монетная и Малая Монетная улицы? Потому и названы, что там наши люди жили. Реформаторы, надо отдать им должное, почти совсем было всех разогнали и все угробили, но как-то Монетный двор устоял. Так что тут ничего мудреного нет — и коллектив устоялся, и охрана вооруженная, и крепость в крепости. Куда ж еще бежать? На дачу? А там что делать? Без оружия. Без поддержки. Тут со своими спокойнее, хотя…
— Прибыли! — сообщает Вовка.
Наши машины стоят в каком-то совершенно обычном дворе. В пределах видимости не больше десятка мертвяков. У дверей показывается Николаич. Рискованно. Правда, холодрыга стоит такая, что зомби тоже не показывают чудеса шустрости. Даже через грязное стекло видать хлопья снега… Март, весна…
— Получается так. Сейчас зачищаем двор из малопулек. Подъезд третий, как раз перед вами. Потом командой из четырех человек поднимаемся на последний этаж и выводим всех, кто там есть. В команду идем: я, мастер — создатель брони, опер и доктор замыкающим. Вопросы?
— Сколько там живых?
— Шестнадцать человек.
— Откуда столько? Овчинниковых там четверо же…
— Получается так, что комендантша вполне достойна своего мужа. Тоже гарнизон организовала. К ним все соседи с двух верхних этажей собрались. Внизу-то мертвяки выход заблокировали… Порядок действия такой. Вы, Геннадий Петрович, в своей сияющей броне впереди. С двустволкой. Но стрелять только при непосредственной угрозе жизни, то есть если будет необычный зомбак.
— Морф?
— Именно. Тогда сразу бухаетесь на коленки, открываете нам директрису стрельбы и стреляете сами. Во всех остальных случаях основной стрелок — Дима. А то у нас уши порвутся в ограниченном-то пространстве от двенадцатого калибра повышенной мощности. Значит, Дима чистит малопулькой. Я на случчего — с «калашом». Пока для меня цели не будет, кидаю зачинки. Заодно проверим их действенность. Доктор, прикрываете тыл и можете помогать Диме — сектор слева сзади на марше лестницы вверх тоже ваш. Вопросы?
— Не узнали, сколько внизу зомби?
— Не меньше трех.
— Ясно.
— Тогда начали.
«Марголины» отщелкали. Люди наверху предупреждены. Группа двинулась.
У «рыцаря в сияющих доспехах» связка электронных ключей. На четвертом ключе дверь открывается. Аккуратно приотворяем ее, застопорив на случай, если кто дернется изнутри.
Желающих что-то не оказывается, и мы двигаем внутрь.
Но «рыцарь» вдруг резко останавливается в проеме. Шумно принюхивается и внезапно орет в полный голос:
— Все назад! Не стрелять! Никакого огня!
Довольно шустро откатываемся на несколько метров прочь от двери.
— Что такое?
— Газом воняет. Сильно. У них утечка. Любая искра — кувыркаться устанем. А подъезд как сдует. Я такое видел: у моей жены в Пушкине так дом взорвался. Два подъезда ссыпалось кучкой, только тряпки на ветках.
М-да… Это серьезно.
Возвращаемся к остальным. Николаич рявкает на сбежавшихся мужиков:
— Держать периметр!
Мужики недовольно, но быстро возвращаются на свои места.
И уже к нам:
— Получается так, вместо спасения осажденных мы можем устроить объемный взрыв. Нам это ни к чему. Какие предложения?
— Из ружей выбить стекла в окнах на лестнице. Дробины и картечь искр не выбьют.
— И сколько ждать придется?
— Неизвестно. Мы ж не знаем, какая там утечка. Может, и сейчас неопасно. А может, рванет от души и после вентиляции…
— Сидельцам позвонить надо. Чтоб не рыпались и все электричество вырубили.
— Еще какие варианты?
— Можно их сверху вывести на крышу. Там люк должен быть.
— А на крышу как нам выйти?
— Через крайний подъезд. В таких домах подвал не сплошняком, а секциями изолированными. Значит, загазованность должна быть не везде. А взломаем люк, вентиляция улучшится. Выдует. Тем более если стекла высадим.
— Получается так, что нашумим, тут еще на нас набегут.
— Так оно и к лучшему. Зомби из подъезда на шум подтянутся вниз. Нам легче будет — сверху никого не окажется.
— А если окажется? Кулаками отбиваться?
— По месту видно будет. Взломаем люк на крышу — сориентируемся.
— Принято. Пошли.
Очень не вовремя вырубается телефон в квартире Овчинниковых. Дальше связь идет надежно, но анекдотично — полная молодуха с могучим голосом вылезает на балкон и начинает перекрикиваться с нами. Вот кому-то жена досталась — корабельный ревун переорет легко, не напрягаясь особо.
Внизу тем временем начинается пальба по стеклам из дробовиков, звон, грохот.
Из открытого настежь подъезда вылезают несколько зомби. Отмечаю, что только трое в домашней одежде, а остальные то ли шли на улицу, то ли пришли с улицы — в верхней одежде. Что странно, хоть все они мертвые, но парочка явно более свежая, чем остальные. Они что, разлагаются все-таки? Очень на то похоже…
Еще несколько бедолаг сползаются из разных закутков двора.
И оказывается, несколько живых в квартирах.
Открывается окно в квартире третьего этажа в одном из крайних подъездов. Тетка бальзаковского возраста. На балкон соседнего дома — четвертый этаж — вылезает мужик в трениках и начинает голосить. И даже на первом этаже в соседнем от нашего подъезде девчонка-подросток, высунув голову в форточку, просит помочь им с мамой..
Ор стоит — дай бог!
Николаич осматривается и первым делом кричит мужичку на балконе:
— Стрелять умеешь?
— Умею! Не из чего!
— Вылезать пытался?
— А то! Там внизу их куча собралась.
— По веревке спуститься сможешь?
— Я смогу, а жена — нет. Инвалид она. Слышь, помогите, а?
— Чем?
— Ружье одолжите!
— И как я тебе его закину?
— Я веревочку спущу, а ты привяжешь. Слышь, я отработаю! Чесна!
— Ладно, спускай свою веревочку.
В торбочку Дима совершенно спокойно кладет свой ТТ и запасную обойму.
— Эй, в голову стреляй!
— Да я знаю!
— Ну тяни. И долго не возись — уедем, ждать не будем.
— Ага! — Мужик с сумкой исчезает в квартире.
Теперь девчонка на первом этаже. С нею все в порядке, а вот мама чего-то загоревала, сидит молча уже третий день. Поспит немного — и опять сидит.
— В квартире есть еще кто?
— Не, только мы с мамой.
— А ты, что ли, эмо? Прическа у тебя стремная.
— Не, это так…
— Ну открывай окно…
Придется лезть смотреть, что там с мамой… А я последний раз про психиатрию слыхал в институте еще, потом как-то везло без сумасшедших жить.
Подсаживают меня с энтузиазмом. Скорее, даже закидывают в окно. Странно, первый этаж, а решеток нет. Квартирка однокомнатная, чистая, но бедная. Впрочем, была чистой. Неделю точно не убирали — комья пыли на полу.
Мамашка сидит на кровати — замурзанный халатик, растрепанная прическа. На мое явление не реагирует никак. Попытки добиться от нее внимания ни к чему не приводят…
— Собирайся. Бери что у вас тут ценного, и поедем.
— А мама?
— Что — мама? Здесь я ничего сделать не могу. Заберем как есть. Будете готовы — зови.
Вылезаю из окошка обратно.
— И что там?
— Девчонка нормальная, мамаша в ступоре. Больше сказать нечего.
— Ладно, двинули на крышу.
Двигаем. Состав тот же, все те же.
Эту дверь открывает восьмой по счету ключ в связке. Придерживаем ее и поневоле отшатываемся — вымахнувшая плетью голая рука чуть-чуть не дотягивается до стоящего рядом рыцаря. В ответ рыцарь лупит дуплетом в щель. Дима, стопоривший дверь ногой, недовольно морщится — чудом не попало в него.
Николаич смотрит в щель, качает головой, потом стреляет туда дважды. Только после этого слышится шум падающего тела.
— Геннадий Петрович! Не надо стрелять. Здесь обыкновенный шустрик. А вы бы еще немного влево взяли — и влепили бы по своему. А мы-то без брони.
— Она меня чуть-чуть не задела!
— Геннадий Петрович! Чуть-чуть по-китайски — километр! Осторожнее, пожалуйста. И перезарядите ружье.
— Да, конечно…
Подъезд этой пятиэтажки оказывается не таким уж и сложным. По дороге встречаются еще два зомби, но обычные. В квартиру на втором этаже дверь открыта, но, свистнув туда и не получив никакого ответа, Дмитрий закрывает ее…
На третьем этаже дверь приоткрыта, оттуда торчит голова той самой дамы бальзаковского возраста. Увидев нас, дама выскакивает на площадку вся — и ее оказывается много. Она экзальтированно восторженна, и нам стоит немалых усилий ее утихомирить. А до этого она кудахчет и радуется «чудесному спасению» с такой энергией, что у нас скулы сводит, словно лимон сожрали. Идти вниз в одиночестве она отказывается. Мне, как наиболее деликатному и интеллигентному из всей группы, выпадает честь ее эскортировать. Заодно еще приходится помочь тащить ее багаж — отволокла она три здоровенных сумки…
Когда, сдав даму на руки стрелкам, возвращаюсь наверх, чувствую, что сыт общением с этой особой по горло…
— Ну как успехи? — иронично спрашивает Николаич.
— Феерично, феерично!!! — совершенно неожиданно для себя выпаливаю в ответ.
— Забавно, мне героиня Тэффи тож в голову сразу пришла… Ладно, двигаем дальше.
Люк на крышу заперт на пустячный замок. Монетодворский Геннадий Петрович сносит его одним щелчком чудовищной мощи кусачек. Откидываем люк, ждем у моря погоды. Первым на крышу вылезает Дима. Отсутствует минуту, потом видим его физиономию в просвете люка.
— Чисто.
Лезем по очереди. Крыша действительно безмятежно пуста.
Добираемся до нужного люка. Даже тут, на крыше, воняет газом.
— Вы отойдите вон туда и лягте ногами сюда. Береженых, знаете…
— Да ничего, мы рядом постоим.
— Мне спокойнее будет, если отвалите. Не люблю, когда кто-нибудь под руку смотрит. Нервничаю.
Отходим. Правда, не ложимся, хотя прекрасно понимаем, что если бахнет, то у лежачего куда больше шансов выжить. Не знаю, чего тут больше — глупой мужской гордыни, вечного авось или некоторой солидарности.
Надо заметить, что Геннадий Петрович крут — люк выламывается за пару минут без видимых усилий.
— Такой медвежатник пропал, — задумчиво бормочет опер.
Открыв крышку, Геннадий возвращается к нам, таща на себе мешок с инструментарием.
— Ну как?
— Воняет, аж нос винтом.
— Получается так, что придется часок подождать. Сейчас вызову пару из первой группы.
— Зачем?
— Да так. На всякий случай.
— А мы куда?
— Скатаемся. Тут не очень далеко был магазин «Карусель». Глянем, что там и как и почем… А тут оставим пост на крыше и БРДМ на связи.
Едем и впрямь недолго, узнаю место — тут под боком у громады «Карусели» присоседилась станция «Скорой помощи».
— Николаич, нам бы неплохо глянуть, что на «Скорой»…
— Получается так, что думаем одинаково. Промедол?
— И он тоже. Вообще, надо выяснить, что там есть по списку А.
— Наркотики?
— Яды в целом. Ну и наркотики тоже.
— Внимание! Вижу признаки живых!
Наши машины стоят с противоположной стороны стоянки. Там, где непарадный фасад покрашенного веселенькой желтой краской здания.
Тут хоздвор крупного супермаркета. И Николаич из своего броника засек машущих тряпкой из окна второго этажа женщин. Его коробочка подъезжает поближе. Уверен, сейчас экипаж броника осматривает, есть или нет угроза. Вовку просят подъехать под окно. Для этого броник сдвигает в сторону неосторожно стоящий пикапчик, освобождая место. Вовка аккуратно притирает автобус поближе к стене.
На автобус шустро забирается Серега. Что меня удивляет, свой пулемет РПД вологодец таскает не снимая. И тут залез на крышу как обезьяна.
Пока Серега там наверху общается с тетками, мужики разбирают периметр на сектора. Николаич подходит к автобусу, задирает голову.
— И что там?
— Восемь женщин, работницы «Карусели» и двое со «Скорой». Прибежали сюда, похоже, когда жареным запахло. Потом отсюда было не уйти.
— Чего хотят?
— Чего? Да чтоб забрали их отсюда. Еда у них вышла уже, одна радость, что еще тепло и сортир с водой есть.
— Понятно. Мы харчами разжиться сможем?
— Сейчас спрошу.
С правой стороны цепочки охранения неторопливо хлопают пистолетные выстрелы, — видно, гость пожаловал… Из бывших покупателей.
— Отсюда через воротца можно залезть в овощной склад. А в основном товары в палеттах, на стеллажах. Оттуда их только пофузчиками снимать. Но в зале, тетки говорят, много мертвых.
— Хорошо, как их оттуда вывести?
— Лучше бы через окно. Они пытались выбраться по лестнице, но там обратившиеся сотрудники из мясного цеха. Очень быстрые. Опасно, похоже.
— Получается так, фаршу нажрались и пошустрели… Ясно. Кинь дамочкам канат, пусть там привяжут. Где воротца в овощной?
— Покажут, когда спустятся…
— Ишь хитрюги. Ну что, привязали?
— Похоже, да. Я пошел!
— Давай.

Теряем много времени, пока Сергей, деликатно обвязав веревкой очередную даму, спускает ее вслед за товарками на крышу автобуса, где ее принимают на руки Михайловские из второй группы. А уж с автобуса их перетаскивают на стоящий рядом командирский броник. И только оттуда спасенные встают на землю, пред светлые очи Николаича.
Николаич сноровисто опрашивает теток одну за другой, причем он строг и выглядит как положено герою-спасателю. Поэтому никаких отговорок нет — тетки докладывают все внятно, без женских штучек.
Получается, что мы действительно можем загрузиться овощами, и, в общем, сравнительно безопасно — в хранилище холодно и темно, а зомби фрукты-овощи не жрут.
Меня как грузчика Николаич отвергаете негодованием. Во-первых, есть кому грузить и без меня. Во-вторых, Михайловские и гарнизонники после возвращения опять сидеть на попе ровно будут, а нам еще в Петергоф переться. В-третьих, у лекаря руки трястись не должны. Короче, мне велено обеспечить охрану транспорта и пассажирок, а попутно узнать у теток со «Скорой» о наличии медикаментов.
Тетки стараются выложить все, что знают. С их слов, ключи были у начмеда. Они спешно набрасывают план помещений и с глубочайшим облегчением присоединяются к уже сидящим в автобусе.
Стрелять мне не приходится. Вылезший из люка броника Ильяс лениво и как бы нехотя разносит из АК с ПБ головы потихоньку подтягивающимся к нам зомби. Но делает он это так молниеносно, что мне и тем троим, кто остался на периметре, соваться нечего. Впрочем, ни опер, ни Вовка, ни Надежда — а именно их Николаич оставил в охране — не слишком опечалены такой отставкой.
Погрузка овощей идет полным ходом. Правда, и там дважды вспыхивала пальба.
Мельком глянув в ту сторону, замечаю картонные коробки и мешки-сетки, которые так и порхают из рук в руки.
Но вот погрузка заканчивается. В мебельном фургоне закрывают дверки, и команда шустро возвращается к машинам.
— Николаич, что там в зале? — фамильярно спрашивает Вовка.
— Получается так, что плохо все в зале. Мертвяков полно, и шустрых тоже. Вонь чудовищная. И самое паршивое — кто-то на погрузчике воткнулся в крайний стеллаж так удачно, что эти стеллажи как домино попадали. Со всеми товарами и палеттами. Там сейчас черт ногу сломит!
Николаич в сердцах сплевывает, залезает в броник, и мы катим до станции «Скорой помощи». Серега рассказывает, что овощи пожухли, но вдело годятся. Двери там заблокировали от зала, так что на пару приездов еще хватит. Радуется, что много нахапали коробок с яблоками — любит он яблоки, оказывается, но только зеленые, на манер симиренки.
В здание «Скорой помощи» идем опять же почти все. Тут не так много погибших, раненых обычно везут по больницам, а не на станцию. Медиков всего трое попалось, остальные из местных жителей. Поэтому зачистка идет достаточно просто. Сюрприз с сейфом — открыт и пуст.
Но тут ухмыляющийся Дима заявляет, что это не проблема. И действительно, отлучившись вместе с Вовкой буквально минут на пять, он возвращается с грязнючей сумкой. В сумке искомые ампулы.
— Видал такое. Понял, что наркоман посетил, а такой убегать далеко, чтобы вмазать, не будет. Так и оказалось. Не знаю, как он ключи раздобыл, но покусали его добротно. Злые вы, медики. Ну что-нибудь еще надо?
— Нет, пора возвращаться. Только ампулы к себе перекину, а то таскать такую зомбосумку… Тиф подцепить можно… Брюшной…
Уезжаем на погрузку семьи Овчинникова, став богаче на семь ампул промедола и на десять трентала. Про себя надеюсь, что не понадобятся они нашей группе.
Во дворе все по-старому. Разве что у БРДМ стоит и курит тот мужичок, которому передали на веревке ТТ. Его жена — полная женщина с одутловатым лицом, — сидит на сумке, привалясь спиной к колесу БРДМ. Значит, сумел вылезти. И жену выволок.
Замечаю, что упокоенных добавилось.
Мужичок суетливо подбегает к вылезшему из люка Николаичу. Трясет ему руку, что-то горячо говорит. Николаич кивает, и мы наконец-то приступаем к тому, ради чего, собственно, и ехали.
Немного хлопотно подсаживать людей в люк, но в целом терпимо. Вещей у них немного, пожилых всего шестеро, а один человек — грудничок. Всего шестнадцать живых душ.
Газом все же воняет. Но не так, как раньше, выдуло все же холодным воздухом.
Стрелять не пришлось. Хотя, перед тем как выводить людей, мы накидали на лестницу кучу мебели из квартир. Баррикада не пригодилась. Некому было через нее лезть.
Обратно ехали в жуткой теснотище. И, естественно, спасенные переругались друг с другом. Детонатором послужила та самая экзальтированная дама с третьего этажа. Вот мамка девочки с идиотским цветом волос всю дорогу вела себя образцово — сидела тихонько и хлопала глазами.
Михайловский патруль на въезде подчеркнуто точно исполнил свои обязанности — проверили всех на укушенность. А дальше по настоянию Николаича мы с ним исполнили ритуальный акт передачи Овчинникову его чад и домочадцев с рук на руки. Суровый комендант даже слезу пустил от радости, а вот супруга и бровью не повела. И мне почудились у нее на плечах не полковничьи призрачные погоны, как полагалось бы жене полковника (а на всех офицерских женах лежит отблеск чина мужа), а как минимум генеральские. Вполне могла бы его жена командовать пехотным каре, отбивающим штыками в нос конные кирасирские лавы… Но это я расфантазировался.
Звоню братцу — получилась некоторая задержка в планах. Телефон пока работает исправно, уже благо. Вижу идущих по двору эмчеэсовцев и сообщаю братцу, что договор в силе. Решаем связаться через час.
Знакомый уже водила рекомендует нам своего коллегу с другого «хивуса», я его помню — он от адмиралтейства меня вез. Почему-то его судно именное, носит имя Николая Микитенко. Спрашиваю угрюмого водилу, который вез нас от Адмиралтейства, что может сказать о Микитенко. Водила мрачно бурчит, что Микитенко спасатель. Чтобы вытягивать из такого кремня информацию, надо сначала каши поесть, да еще монетодворским инструмент тягательный заказать…
Эмчеэсовцы опять притащили рыбу — корюшку. Неужели скоро пойдет? А ведь и впрямь — конец марта, апрель на носу. Обедаем вместе. На этот раз у Дарьи ведро кулеша — каша пшенная со шкварками и жареным луком. Хорошо запивается чаем, только чай уж очень мощно душистый. На упаковке написано — с жасмином. Наверное, этот жасмин был размером с баобаб.
Сходимся на том, что таким чаем можно перешибить любой запах. Попрыскал в помещении, и все. Навсегда. Хоть святых выноси.
Дарья очень обрадовалась овощам, фруктам и зелени, которые мы раздобыли в «Карусели». Их свалили в холодной Екатерининской куртине. Получился настоящий натюрморт по Франсу Снайдерсу! А тут еще и корюшка. Эмчеэсовцы скромно замечают, что им больше по вкусу кулеш оказался. Один из казаков вообще сказал: как у мамы погостил.
А мы, отдохнув полчаса, начинаем собираться.
В команду получаем сварщика с Монетного двора. При нем портативный агрегат и куча уже порезанных сеток — из расчета аккурат на два УАЗа. Как только грузимся, Николаич вручает сварщику ППШ, правда с одним диском. Еще замечаю, что на другой «хивус» загружают кроме сеток ящик с ППС… Итак, продолжаем вооружать своих помощников.
— Высадим с удобством! Прямо под бережком! — говорит водитель.
— Это лишнее, лучше в трехстах метрах. И зайдите не напротив Коттеджа, а от Спортбазы, — отвечает Николаич.
— Это чтобы деревьями прикрыться?
— Получается так. Если выпремся на галошах, такие красивые, а там кто с дудкой сидит — прищучит нас как детей. Лучше мы пешедралом. И с прикрытием пулеметом и снайпером. Тут нас обидеть сложнее будет.
— И нас?
— Нас всех, действуем-то в составе группы. Одной группы.
— Ладненько. Мы тогда крюка дадим небольшого…
Вопреки опасениям Николаича высадка проходит гладко, и даже, пожалуй, чересчур гладко. Вспоминаю его постулат про то, что, если все идет гладко в начале, дальше будет гажа… Ох, не хотелось бы.
Цепочка наших беспрепятственно добирается до берега: ни из зарослей тростника, ни из парка (а он тут скорее на лес похож) не доносится ни шума, ни тем паче пальбы. Через несколько минут (это они, наверное, лес проверяли — там как раз Нижняя дорога проходит) появляется фигурка Саши и машет рукой.
Двигаемся — пулеметчик, я и сварщик. Ильяс пока остается на «хивусе». В случае чего он со своей «светкой» окажет воздействие, близкое к артиллерийскому. Вторая галоша держится еще дальше.
Николаич озабочен — Серега сходил к домикам Спорт-базы и нашел там пару трупов. Оно само но себе и привычно уже, только трупы эти свежие, явно расстрелянные, в придачу босые и раздетые. Мужик и баба лет по сорок.
— И обратиться не успели — им в голову стреляли.
Вообще-то мне это тоже не нравится. Судя по физиономиям, остальным тоже. Милиционер Дмитрий с совершенно безнадежным выражением на лице пытается наладить связь по рации. Николаич хмуро смотрит на эту реинкарнацию фильмов про войну, угрюмо бурчит:
— Ладно, Сокол-я-Незабудка, оставь свою шарманку. Телефон еще работает. Сейчас вдоль бережка без суеты занимаем позицию напротив дороги к Коттеджу. Пошли, смотреть в оба!
Идти непривычно, потому как замыкающим теперь идет сварщик с ППШ. Но, судя по мимолетному и многозначительному кивку Николаича в мой адрес, тыл все равно на мне. Сергей со своей бандурой идет первым. Я теперь в основном гляжу назад, но не могу удержаться от восхищения тем, как он скользит, невзирая на пулемет в руках и груз на плечах, причем еще ухитряется держать под контролем окрестности и не запинаться. А вот засидевшийся в замкнутых пространствах Монетного двора сварщик постоянно запинается и конфузится, хотя, кроме меня, этого никто не видит. Бедолага, у него никак не выходит одновременно окидывать орлиным взором враждебные окрестности и смотреть себе под ноги. Как только взметнет героически очи, так ноги непременно цепляются за всякий мусор и плавник, коего тут богато накидано. Хихикаю про себя, вспоминаю чуть ли не ВСЕ фэнтези, где изящные эльфы злобно смотрят на навязавшихся им в компанию неуклюжих и шумных гномов. Хотя Бильбо был не эльф, а совсем даже хоббит. Но его поднятый в лесу шум-гром гномов тоже раздражал…
Передние пригибаются, и под прикрытием гривки берега мы выходим на открытое пространство. Благо берег тут слегка подмыт, получается как в траншейке. Открывшееся нам поле с редкими деревьями сейчас очень напоминает саванну, только снега для саванны многовато. Поле аккуратно поднимается вверх, к изящной игрушке царского Коттеджа — дачи многих императоров начиная с Николая Первого. Милое и уютное здание, очень душевные интерьеры. Практически за ним проходит Санкт-Петебургское шоссе. Оттуда должен приехать братец со товарищи. Очень на это надеюсь.
Николаич связывается по телефону с Мишкиным отцом, я звоню братцу. Оба отвечают. Они выбрались из морга, расселись по двум УАЗам и ждали наших звонков. Собираются ехать окольными путями: Сашинской дорогой, а потом Луизинской. (Представления не имел, что тут такие есть.) Далее выйдут в Александрию — по этому непарадному окраинному парку проскочат до Санкт-Петебургского шоссе, пересекут его и также парком доберутся до Коттеджа. Прямо к нам в объятия… Если ничего не помешает.
Сообщаем, дублируя друг друга, точку встречи, причем Николаич сух и точен, а мне достаточно сказать братцу, что мы тут раньше устраивали пикники с самоваром, чтоб он с завязанными глазами нашел нужное место. Ну теперь осталось ждать. Братец от нечего делать не отключает мобилу, комментирует все, что видит. Судя по его рассказам, в городе что-то сильно неблагополучно, поэтому они переехали через железную дорогу и встали в дальнем захолустье — тут у петергофцев огороды и сараюшки. Людей не видали, потому как сараюшки в основном летние, а сейчас холодрыга. Зомби видели несколько штук, но и те примороженные какие-то. Если б мы не появились, они бы уехали окольными путями к Стрельне, там у Михи и его соседа женщины отсиживаются в каком-то лодочном гараже…
Скопление зомби у вокзала колонна проскакивает без проблем. Парк чист и безлюден.
— Все в порядке! — заявляет довольный братец. — Готовьте оркестр девушек, букеты и почетный карау… Это что за…? Тут… комитет по встрече какой-то. Трое…, двое ментов… Вооруженные…
Слышен разговор: «Исполнять?» — «Чего им надо?» — «Я встаю?» И тут же резкий молодой голос: «Гони-и-и-и! Газ, батя, газуй, мать-перемать!!!» Хряск. Сухие щелчки. Треск. Братец шипяще издает руладу, сплошь состоящую из матюков. К моему глубочайшему удивлению, он тут же возобновляет репортаж, но совсем в другом тоне и другими словами:
— По нас стреляют!!! Прямо по машине!!! Что делать? Сейчас вы нас увидите!!!
Николаич выдергивает у меня мобилу (я как-то немного опешил от такого развития событий) и резко, четко командует:
— Вниз до берега и влево к Центральному парку. Вниз и влево! За вами хвост. Мы его примем, только с директрисы уйдите!!!
— Вниз и влево, уйти с дороги, расстреляют!!! — Слышу, как орет там братец.
— Там канавы, куда я там уйду, — вопит кто-то в ответ.
— К парку!!!
И вновь ворох матюков, в которых потерялось коротенькое сквозь зубы:
— Понял я, понял!!!
За виляющим из стороны в сторону УАЗом из-за холма выскакивают две легковухи. Одна красная, явная кабриолетина с открытым верхом, другую вижу хуже — грязная до чертиков. Расстояние уверенно сокращают.
— Пулемет и все, кто от меня справа — первая тачка, кто слева — замыкающая. Приготовились! Огонь по команде!
УАЗ, мотыляясь по-пьяному, проскакивает мимо нас, чуть не улетев при этом с дороги. Преследователи уже метрах в сорока от нас, когда Николаич вскакивает и орет:
— Огонь!
Мы со сварщиком слева от Николаича, и потому ловлю в прицел заднюю тачку. В этот момент начинается грохот, и кабриолетина, по которой, похоже, и я сгоряча влупил, улетает влево, а открывшаяся вторая тачка принимает в себя все пули — мазать тут невозможно, поскольку дистанция от меня, Саши и сварщика смешная. Сварщик, стоя во весь рост и прицелившись, как на полигоне, выдает длиннейшую — на диск — очередь, поливая машину как герань на балконе…
Хотя все происходит в считаные секунды, успеваю заметить алмазные радужные блики, которые вышедшее не к месту солнышко высекает из стеклянных брызг раздробленного лобового стекла. Не успеваю испугаться того, что машина вылетит по прямой на нас, как ее бросает вбок, стекла еще продолжают сыпаться, а тачка уже ухает в канаву и встает почти вертикально на капот.
— Ильяс, Ильяс. Если кто выскочит на холм, сшибай!
Не вижу, но явно кто-то выскочил — бемкает «светка».
Это, получается, «хивус» подтянулся, коли у Ильяса сектор обстрела открылся…
Серега тоже дает пару очередей туда, в сторону холма. Одна пуля — трассер, видно, как, долетев до вершины, она дает красивый рикошет свечкой.
— Ильяс, кого видишь?
— Никого. Один лежит, второй ушкандыбал.
— Выдвигаемся!
— Прикрываю!

Из остановившегося УАЗа вываливается долговязая фигура — братец. Зачем-то прижимает к голове красный платок. Не было у него красных платков. Он вообще платков не носит, разве только туалетную бумагу рулоном, когда у него насморк… Что за бред в голову приходит, когда не хочется принять очевидное — братец ранен, а тряпка просто в крови. Будь это кто другой, сразу же дошло бы, а так сознание слабенькими лапками пытается загородиться от очевидного, но очень неприятного факта.
Прежде чем Николаич что-либо успевает сказать, уже галопирую в сторону УАЗа. Правда пригнувшись, в общем, грамотно.
Братец, у которого и в самом деле из-под какой-то тряпки сильно течет кровь, все-таки скалит зубы и говорит с удовольствием:
— Дароф! А где оркестр?
— Ну тя в зад с твоими шутками! Что с тобой?
— Когда через бревно на дороге перепрыгивали, башкой стойку поймал.
— Эй, вы, трупорезы, хорош трендеть! Миша ранен! — Мужик лет пятидесяти помогает выйти из машины парню в милицейской форме.
— Поссать, батя, поссать, — бормочет парень.
— У тебя перевязочные-то есть? — спрашивает братец.
— Есть, сейчас тебя забинтую, в четыре руки разберемся. Еще медсестра подоспеет. Что это у тебя за тряпка?
— Не знаю, в бардачке валялась.
Остается только вздохнуть… Братец…
Теперь тряпку эту дурацкую долой (странно, она действительно была когда-то красной). Кровища хлещет и впрямь серьезно, но это и при незначительных ранениях головы бывает. Есть древняя хирургическая поговорка про ранения в голову: «Хлещет как из барана, заживает как на собаке». Ну да, кровоснабжение-то мощнейшее, потому и льется обильно, и заживает быстро.
Прикладываю братцу тампон к ране — рассекло кожу сильно, но это нестрашно. Теперь он пальцами его сам прижал, а мне — растягивать косынку. Ну тут просто, не раз делал: прямой угол на затылке, а длинными концами — через лоб, на затылке их поверх прямоугольного конца перехлестнуть и обратно на лоб, где и завязываем покрепче. А теперь хватаем за прямоугольный конец и аккуратно тянем вниз, к спине. И тампон плотно прижимается косынкой к ране. Остается подтянутый угол, аккуратно заправить его за перекрещенные на затылке концы, и «вуаля» — первого раненого обработали.
Второй еще мочится, мотыляясь на руках у поддерживающего его под мышки отца. Крови на нем не вижу, но вот сип какой-то и кашляет… Так, но не прерывать же ему процесс — минута-другая ничего особо не изменит. Что в машине? Разбита-то машинка знатно: боковое стекло вынесено, в лобовом дыра и с десяток дыр сзади и с левого бока. Но заметно, что били по пассажирам и водителю, а машину старались не уродовать.
Братец тянет к себе сумку. Отдаю ему, лезу в салон.
А там сидит еще один пассажир. Еще дышит, но я бы сказал, что уже агональное дыхание-то. Спереди вроде целый. А сзади?
А сзади ему в голову прилетела не то картечина, не то пуля.
Крови немного, зато из дырки вываливается комочками розовато-желтовато-серое вещество… Мерзкий у человеческого мозга цвет, даром что самый могучий сейчас компьютер…
Пульс частит как заяц на барабане, но тут вряд ли что можно сделать. Разве что подвязать умирающему челюсть покрепче…
Вылезаю за сумкой. Братец уже жрет горсть таблеток — хотя и врач, но считает, что кашу маслом не испортишь. Явно сожрал сразу и обезболивающее, и антибиотики…
Паренек тем временем закончил мочиться и сразу как-то обмяк. Отец растерянно оборачивается на нас.
Вместе с уже повеселевшим братцем отводим раненого ближе к берегу, усаживаем на камень.
— Куда тебя?
— В спину… в спину…
— Оружие есть?
— Пистолет.
— Отцу отдай. Заберите, ему пока не понадобится.
— Не… Не надо… Пусть…
— Не спорь, Миха! — Братец довольно нахраписто выворачивает у приятеля пистолет из кобуры, отдает стоящему рядом мужику.
К нам подбегает Надежда:
— Что здесь?
— Похоже на пневмоторакс. Сейчас разденем, глянем, — отвечаю я ей.
— Кто вас охраняет?
— В каком смысле?
— В прямом! Стоите кучей, отличная мишень со ста метров.
— А сварщик где?
— Вам виднее, с вами же был.
— Да кто тут подберется?
— Кто угодно. Тут черт-те что творится.
— Все, признаём свою глупость. У вас оружие есть?
— Один патрон в ружье и у сына три патрона, — отвечает Михин отец.
— Так, держите мою машинку, рожок, и вот пачка к ПМ. Поглядывайте.
Ловлю неодобрительный взгляд Надежды. Она демонстративно вздергивает плечо, на котором висит ее ППС, но дальше уже некогда: парню стремительно становится хуже, прямо у нас на руках тяжелеет. Что совсем погано — на губах розоватая пена…
Надежда действует быстро — машет руками над головой, и «хивус» послушно подходит к нам очень близко — насколько позволяют торчащие из снега валуны.
Ну да, опять она меня утерла. Я как-то про салон «хивуса» забыл, а там тепло и удобно, куда удобнее, чем тут на холоде, на промерзшем валуне… Негоже раненого морозить.
Сверху от Коттеджа доносится перестрелка. Несколько раз угадываю солидные очереди из РПД. И ведь действительно, наши куда-то делись, пока я тут возился. И сварщика не видно.
Когда стягиваем с раненого бушлат, стразу становится ясно, что это в самом деле пневмоторакс. Пуля — или чем там их обстреляли — прошибла обшивку машины, спинку сиденья, бушлат, китель и влетела в грудную полость. Паршиво. Что замечательно, ранение скорее сбоку, а тут чем ближе к середине грудной клетки, тем гаже прогноз.
Но по-любому радости мало. Паренек кашляет мелким таким хеканьем, потом пытается сплюнуть. Надежда шустро подставляет чистую белую тряпицу… Кровь. Кровохарканье, — значит, легкое повреждено точно. И дышит часто и поверхностно, как собака на жаре.
Китель уже в крови неплохо запачкан. Режем его какими-то жуткого вида ножницами, поданными водителем… Кровельные, что ли? Но китель распластывают со всем, что там внизу было поддето.
Вот и дырочка, маленькая, но сволочистая. Миха опять начинает кашлять, и я точно вижу, что в дырку эту подсасывает воздух, с мерзким таким сюсюкающим присвистом. Открытый пневмоторакс — воздух прет в грудную клетку не оттуда, откуда ему положено, сдавливает легкое, и оно спадается, теряя объем. Из-за этого сдвигается в сторону средостение, и сердце словно повисает на своих сосудах, зажимая еще работающее здоровое легкое…
— Повязка Банайтиса? — спрашивает братец.
— С дуба рухнул! Ни вазелина, ни серой ваты у нас нет, да и устарело уже это.
Надежда тем временем широко мажет края раны зеленкой, я кладу марлевую салфетку на рану, и Надежда, понятливо кивнув, вытягивает из своей сумки банальный полиэтиленовый пакет с рисунком какой-то бочки (я еще успеваю прочесть «Дегустация ви…»). Пакет плотно ложится на мокрую от зеленки кожу. Сестра аккуратно приглаживает полиэтилен, чтоб он обеспечил герметичное закрытие дыры. Миха опять кашляет. Но уже свиста нету. Отлично, бинтуем.
Теперь аккуратно уложить раненого, как положено при такой ране, на бок. Эмчеэсовец догадливо подкладывает Михе какой-то бушлат и подстилает одеяло. Миха старается лечь на здоровый бок, но тут же встречает единодушное сопротивление всех нас четверых. Нам-то надо его уложить как раз на больную сторону.
— Не… не надо… больно же… — слабо пытается спорить раненый.
— Как раз лучше, — убедительно, как маленькому, втолковывает ему Надя, — так ты меньше боль будешь чувствовать, поверь мне. И шок будет меньше, и сердцу будет легче…
— Вот у адмирала Нельсона было такое же ранение, — гудит эмчеэсовец, обертывая еще сидящего милиционера одеялом. — Так его положили на здоровый бок. Вот он и умер от этого. На здоровое-то легкое сколько сразу навалилось: и средостение давит, и грудная клетка к палубе прижата — не вдохнуть, и кровь подтекает внутри, давит на средостение, а все вместе — на здоровое легкое. Вот он и задохся. А ты ложись, как доктора говорят, — живым довезем. А там уже операционная готова. Все мигом в лучшем виде…
— Точно, Миха, подтверждаю! — И братец до кучи высказался. И протягивает Михе несколько таблеток.

Начинает зуммерить переговорная штуковина. Отзываюсь. Николаич немногословен — просит медиков прибыть наверх, много раненых. Спрашиваю, брать ли братца. Ответ лаконичен: если братец работоспособен — обязательно…
Братец говорит Михе, что мы сейчас вернемся, тот чуть не плачет, а я, как на грех, и его отца из виду потерял. С трудом убеждаем раненого чуть подождать под опекой водителя. Но выдвигаться с братцем не получается: хоть и агонизирующий, но у нас еще раненый — в салоне расстрелянного УАЗа. Он еще дышит. Предварительно примотав ему нижнюю челюсть, чтоб при смерти, если обернется, рта не раскрыл, относим бедолагу в «хивус», где сразу становится тесно. Братец остается, мы с Надеждой возвращаемся к УАЗу. Ключи в замке.
— А может, стоило Мише промедола дать?
— Нет, у него и так дыхательная функция ослаблена. Промедолом вообще обидеть ее можем до отключения.
— А трамал? У нас же есть.
— Ну да, меньше угнетает. Но угнетает же. Обколоть бы местным анестетиком лучше. Но раз у нас ничего нету, придется ему потерпеть…
Машинка заводится сразу. Видно, что ухоженная. Немного жестковатый руль, сидеть высоковато, ну да не до Москвы ехать. Проскакиваем мимо Коттеджа, аккуратно объезжаем валяющийся на дороге труп в милицейском наряде. Судя по вывороченным карманам и бумаженциям вокруг, его уже обыскали.
На перекрестке с десяток хаотично расположенных автомобилей. Останавливаюсь не доезжая: и маячить не стоит, и поперек дороги лежит нехилых размеров бревно. Видно, тут братец и стал бодаться со стойкой. Второй УАЗ выделяется из кучи машин своей милицейской принадлежностью. И вот рядом с ним кучка народа, довольно шумная.
Все-таки есть такие открытия, которые, сколько бы веков ни прошло, не могут оказаться затерянными в памяти народной. Сортировка раненых, разработанная Пироговым, точно относится к таким. Сколько ни корячились страдатели по новациям, а в конце концов вернулись к исполнению пироговских постулатов. Потому как открытие это подобно закону Ньютона. Или Архимеда. Ни убавить, ни прибавить.
Вот как бы я разбирался в куче раненых и на скорую руку второпях перевязанных людей? А так все ясно и просто — сначала из кучи раненых выделить две категории, которые во враче на сортировке не нуждаются. Во-первых, легкораненых, а их обычно половина, отправить подалее, чтоб не путались под ногами и не мешали. Во-вторых, если есть агонизирующие, то есть те, кого точно не спасти, обеспечиваем их покоем и не тратим понапрасну время. Таких, по статистике, каждый десятый раненый. И остаются у нас две категории — нуждающиеся в срочной помощи и те, кому помощь можно отложить, но оказать надо обязательно.
Так, громче всех кричат баба и мужик. У мужика вижу повязку на бедре, прямо поверх джинсов. Кровь там, где внешняя поверхность. Он сидит у милицейского УАЗа, ругается в голос. Увидев нас с Надеждой, встает, сильно морщась, и ковыляет в нашу сторону. Баба измазана кровью — и руки и лицо, но перевязок нет.
Две девчонки лет десяти — двенадцати воют навзрыд. У той, что помладше, толсто замотана кисть руки, на плечо наложен жгут. Самый тихий из всей компании парень-милиционер. На плече тоже жгут, предплечье забинтовано, хотя кровь проступает через бинт, искромсанный рукав свисает лохмотьями.
Что я точно помню? А помню я, что «громче всех ругаются матом и другими словами, а также воют и плачут легкораненые. У них на это есть силы. Тяжелораненые молчат!»
Значит, надо заниматься бледным милиционером.
Надежда с ходу показывает мужику с бабой, что им надо идти к кораблю МЧС, который внизу стоит. Лихо, конечно, она этому агрегату под названием «хивус» польстила.
Мужик продолжает ругаться, потому как считает себя самым пострадавшим, и поэтому требует к своей персоне исключительного внимания. Ага, щщщаззз… Я уже видел, как ты шустро ходишь — ранение явно по касательной. Был бы серьезно задет мышечный массив или тем более кость — хрен бы ты так поднялся и пошел. А оставить его тут — достанет претензиями до глубины души: он ведь ранен, и доктор обязан проявить гуманизм. А то, что за это время, пока его царапину будут йодом мазать, кто-то другой дуба врежет, так на это насрать. Люди эгоистичны в массе, а уж раненые — тем более.
Игнорирую мужика, но это не «проханже» — он меня сильно дергает за рукав и просто требует, чтобы я обратил внимание именно на него, и никак иначе. Баба тож подвывает ему в тон.
— Слушай, страдалец, тебе помощь оказана, повязка наложена. Кровотечения нет, больно, конечно, но потерпишь. Иди вниз, там в салоне врач и медикаменты. Я здесь занят, извини, но им моя помощь нужнее!
— Я ранен, твою мать! Видишь, я ранен, твою мать! Ты что, твою мать, совсем края не сечешь?
— Ты, калека недоделанный! Ты оцарапан, а не ранен. Будешь мне мешать, я тебе сам прострелю ногу как следует. И тогда буду заниматься именно тобой! Вали отсюда вниз, болван чертов, и не дергай меня за рукава! Я кому сказал? Вали давай!
— Сука ты, а не доктор!
— Я еще хуже! Все, пошел, пошел! Не беси меня! Сейчас тебя еще дополнительно подстрелят — добьешься моего внимания! Забыл, что тут перестрелка? Иди, давай!
От нашей перебранки есть польза — девчонки голосить перестали. Видимо, злой доктор Ойнеболит напугал.
Кстати, какого хрена на девчонке жгут?
— Надежда Николаевна! Уберите лишних отсюда. Нам новых ранений только не хватает! А ты, принцесса, как тебя ранило?
— У мммення ппалле-ец отсттреллилло… ик… ттуттт в ммешшочке воттт… ик…
— Больше ран нет?
— Этттой мммаллло… ик?!
— Этой хватит. Ну-ка, где палец?
— У Лилллльккки… ик…
Пока разговариваю, вижу, что жгут наложен безобразно — кисть руки опухла и посинела до безобразия. Осматриваю девчонку. Внешне состояние удовлетворительное, не ниже. Напугана, конечно, но ничего страшного. Потому жгут долой, толку от него нет. И прошу Надежду и эту парочку отправить вниз.
Теперь милиционер. Вот ему точно плохо. Белый, холодный пот на его лице глазом невооруженным видно.
— Кости ему надо совместить правильно! — авторитетно заявляет мне в затылок все еще пасущийся тут мужик.
— Вы кто по специальности?
— Я? Экспедитор!
— Медицинское образование есть?
— Нет, но я в телевизоре видел.
— Слушайте, если вы немедленно не уйдете туда, где сейчас сборный пункт раненых, я вас буду лечить только урино- и копротерапией! И от других врачей добьюсь того же!
— Так я ж помочь хочу!
— Внизу, на берегу, ваша помощь будет уместнее. Все, вниз на посадку.
— Я…
— Тебя пристрелить, чтоб понял? — рявкает сзади Надежда мужику в ухо.
Мужик подпрыгивает и наконец сваливает вместе с девчонками.
— Ильяс, видишь группу из четырех человек?
— Вижу. Отработать?
— Нет, ты что, это спасенные. Двое ранены.
— Принято. Не отрабатывать.
— Сопроводи. Чтоб никто не обидел. Я имею в виду: не бегай туда-сюда, а огневым прикрытием.
— Понял, не деревянный.
— Куда делись мужики? Этот, сварщик, и второй, из первого УАЗа?
— Сварщик рванул за нашими на холм еще до того, как вы туда поехали. А мужик с УАЗа, после того как вы раненого сюда потащили, того, с обвязанной головой, побежал к Центральному парку. Прямо вдоль берега.
— Куда ж его черти понесли?
— Вот уж извини, не в курсах…
— Ясно, связь кончаю…
— Буякши, хи-хи-хи…
Теперь что у парня с рукой. Надежда уже дерет ножницами рукав, аж треск стоит.
Парень прикрывает глаза и вроде собирается потерять сознание. Роюсь в сумке, ищу одноразовый шприц. Ампула промедола. Теперь одно соединить с другим — и в ляжку. Готов. Будем надеяться, что шибко инфекции я ему не занес.
— Эй! Земляк! УАЗ на ходу?
— А?
— Ты тут не помирай, все равно не дадим. УАЗ на ходу?
— На ходу…
— Можем сейчас на нем вниз съехать?
— Можем… Бензина нету…
— Что, прям тут кончился?
— Ну да, тут… Я мотор не выключал… Он чуток поработал и заглох… Этот пидор по нас очередь дал, а завести не смог…
— Какой пидор?
— Этот… мент. Он нас остановил…
— Сколько тут всего было?
— Этих?
— Да, этих.
— Трое… Двое ментов…
— Всего трое?
— Ага.
— Я закончила!
— Надежда, как, подбинтуем или перебинтуем?.. На ваш взгляд.
— На мой — подбинтовать, и хорошо будет.
— А жгут?
— Давайте проверим.
— Хорошо, распускаю.
Смотрим на повязку. Кисть руки розовеет, а вот кровищи на повязке не добавляется. Надежда добавляет еще бинта сверху, а я тем временем стягиваю с раненой руки часы: они хоть и на растягивающемся браслете, но на раненой конечности лучше не оставлять ни колец, ни браслетов, ни часов… Отечет — хрен снимешь, и можно получить на ровном месте отмирание тканей. Был у меня пациент с ожогом и ботинком на обожженной ноге. Успели снять этот чертов ботинок по кускам, еле успели, а то потерял бы пальчики — уже цвет был у них очень гадкий, когда освободили…
Иммобилизовать бы руку — очень похоже, что уж одну-то кость пуля поломала. А может, и вторую тоже… Без рентгена не скажешь. Шин у меня нет. Разве у МЧС спросить? Или тут какую-нибудь ветку-доску поискать…
— Что вы озираетесь? — останавливает мое блуждание глазами по окрестностям Надежда.
— Дощечку ищу для иммобилизации.
— Да бросьте, даже если и найдем, то грязная же будет. Выщелкните из запасного магазина патроны, и прибинтуем. В самый раз по длине будет. И на косынку.
— Вот бы не подумал.
— Доводилось так делать. Уж чего-чего, а пустой магазин найти было проще, чем шины. — Надежда улыбается и подмигивает.
Горсть тэтэшек ссыпается в карман, магазин от ППС прибинтовывается к раненой руке, сама рука, под прямым углом согнутая в локте, берется на косынку.
Начинаю приподнимать парня. С трудом, но идти может. Потихоньку тащимся туда, где оставили УАЗ. Надежда тем временем, прикрываясь машинами, отходит сзади, на всякий случай глядя, чтоб нас, убогих, никто не обидел.
— Ильяс, возвращаемся.
— Как говорится: вэлкам!
— Ничего нового?
— Водилы с твоим братцем собирают трофеи с битых машин, раненые только что добрались. Мужик уже до меня докапывался — послать пришлось. Ну болтливый…
— Это он после ранения раздухарился.
— В курсе. Эйфория, называется.
— Она самая.
Аккуратно скатываемся вниз. Осторожно добираемся с парнем до госпитального «хивуса». А салон-то уже и заполнен. Миха вроде дремлет. Агонизирующий все еще дышит. Остальные расселись по лавкам и ждут, чего скажу…
Связываюсь с Николаичем:
— Раненые готовы к эвакуации. Что у вас?
— Прекратили преследование. Одного добили. Второй утек. Сварщик с вами?
— Нет, он же за группой побежал.
— Черт…
— И этот, Михин отец, тоже утек — побежал в направлении Центрального парка.
— Да что же это за балаган-то с самодеятельностью! Ладно, его телефон у меня есть. Уточните, вроде бы сварщик на связи был с МЧС — они с водилой нашего «хивуса» точно по мобиле разговаривали.
— УАЗ наверху. Он без бензина.
— А тот, что до берега доехал?
— В дырках, но полностью исправен. Плавучий госпиталь можно отправить в Кронштадт?
— Можно Машку за ляжку…
— Ясно. Разрешите отправить.
— Сопровождать кто будет?
— Считаю, что водителя и врача из спасенных хватит.
— Отправляйте.
— Они сейчас трофеи собирают.
— Гляньте, что они надыбали. Если что ценное, отбирайте.
— Принято.
— После того как отправите, возвращайтесь сюда, на перекресток. Мы сейчас уже там будем.
— Что, кого-то зацепило?
— Нет, все целы, но пара стрелков лишними не будут. Подозреваю, что убежавший гостей притащит. А нам тут еще есть на что внимание обратить.

Виктор проснулся как-то сразу. В бункере тяжело пахло кровью от сваленных в углу мешков. Припахивало еще чем-то, не очень аппетитным, но Витя предпочел этого не замечать. Ирки уже не было, и, высунувшись из люка, он увидел, что компаньонка ковыряется в том мясе, которое они не успели еще срезать с костяка.
Вчерашний азарт кончился, начался отходняк. К тому же удачливый охотник отчетливо понял, что скоро станет тепло и все эти мешки с десятками килограммов мяса, на которое ушло до черта соли, сахара и приправ, придется банально закопать, потому что протухнет солонина.
Вяло ковыряясь ножом, который вертелся в одеревеневшей после вчерашней работы руке, Виктор лихорадочно думал: что делать? «Чернышевский, на фиг, за компанию с Белинским», — мелькнуло у него в голове.
— Ирк, что скажешь, как нам лучше мясо сохранить? — неожиданно спросил он подругу.
Ирка сдула прядь волос, но та осталась на месте, прилипнув к потному лбу, и незамедлительно сказала:
— Я считаю, ледник надо делать.
— Ледник?
— Ну да, погреб со льдом.
— Откуда я тут в лесу погреб возьму! Да еще со льдом!
— Погреб придется вырыть. А лед привезем, тут же озерцо есть недалеко.
— Как же, недалеко! Пять километров без дороги.
— Ну иначе не знаю…
Набив еще пяток мешков (причем Витя краем глаза заметил, что Ирка сыплет соль и прочие приправы, явно страдая), он понял, что не верит подруга, что это мясо долго будет съедобным… А работа мясника хуже, чем у грузчика… Жиловщик сия профессия называется вроде бы… Рука уже как чужая. Не хватает по своему мясу секануть… На мясокомбинатах-то перчатки кольчужные выдают…
Ничего другого, кроме как ледник, так в голову и не пришло. Взяв лопату, Виктор опять задумался: где его рыть? Если рядом с бункером, мухи задолбают. Запах уже есть, вряд ли ослабнет. Оттартать мясо подальше — тоже нюанс: опять, значит, грузить, а перекидывать эти мешки снова очень не хотелось.
Опять же неизвестно, что за зверье полезет…
Виктор отошел метров на двести и в теньке на склоне холмика наметил контуры квадратного погреба. Воткнул лопату в землю и начал рыть…
Через час он незначительно углубился в землю, но уже взмок. «Еще хорошо, что с этими чудиками таскался, — подумал Витя. — Если б не коп, уже сдох бы с непривычки, а так куда ни шло. До вечера яму вырою. Доски есть — они сырые и гнутые, но тут пойдут. Значит, еще колы вырубить для распора. И за льдом. Лед можно будет бензопилой резать… Правда, можно вместе с бензопилой под лед улететь — хреноватый сейчас уже лед… А везти на чем? В мешках в УАЗе? Засру весь УАЗ… Сани бы надо…»
Тут он немного опомнился. Какие сани?! Еще лошадку, конюшню, баньку, сарайчик с амбаром, хлев с коровкой и свинкой, курятник… Это ж цельный хутор строить… Домик в деревне… А Ирка уже мечтала вслух о бане… Чистоплюйка. Не, из города вся эта жизнь смотрелась куда как симпатичнее, романтичнее и героичнее…
С трудом сплюнув — рот пересох, Виктор прошелестел сам себе:
— Перекур!
Воткнул лопату и пошел к Ирке.
Боевая подруга билась насмерть. Видно было, что у нее тоже руки болят, но она, свирепо шипя сквозь зубы, пластала и пластала куски мяса.
— Погодь. Давай хоть чаю попьем.
Она обернулась, посмотрела как-то нехорошо и ответила:
— Если сейчас оторвусь от этого занятия, потом уже не смогу взяться. Пальцы не гнутся и руки болят сильно.
— Да ладно… Мы всяко полтора-два центнера уже накрошили. Больше не осилим. Да и соль еще пригодится.
— Жалко же… Когда еще повезет.
— Живы будем — повезет. А так я скоро сдохну. Руки отваливаются.
— Ладно. Чай на дрючке «вскяпитим»?
— Ага. В бункере-то жару устраивать неохота.
Попили чаю, вскипятив его на костерке. Когда Виктор делал бункер и закладки-тайники, тут разбивался лагерь из палаток. На этом месте осталось кострище с рогульками да шалаш — склад бракованных досок и другой строительной всячины.
Прикинули, что делать дальше.
Получалось, что надо копать, и никак от этого занятия не открутиться. Все тайники-закладки еще были полными. Пустой — на всякий случай — Виктор сделать в то, спокойное время не догадался.
Прикинули объем солонины. Прикинули, как ее размещать, чтоб переворачивать было можно. Прикинули, сколько надо будет привезти льда.
Немного ужаснулись объему работы…
И пошли копать: Виктор — ледник, а Ирка — яму под недогоревшую требуху лося.
Водила «хивуса» действительно знает номер телефона сварщика. Побурчав насчет расходов, звонит, но безуспешно. Занято, и все тут. На всякий случай записываю этот номер. Заодно обмениваемся номерами с водителем. Смотрим, не осталось ли на «галоше» чего-либо, что понадобится нам здесь. Но все наше добро на второй «галоше», той, которая сейчас стоит поодаль и винтовкой Ильяса контролирует весь склон парка.
Спрашиваю, когда собирается связываться с Кронштадтом? Водила обижается всерьез — он уже предупредил о наличии раненых, уточнил, какая нозология будет им доставлена. Не ребенок, дело свое знает.
Машины они уже осмотрели, собрав все, что подвернулось, и сейчас тараканят трофеи на свои «галоши». Невелики трофеи, честно говоря. Слили бензин, сняли аккумуляторы, разжились домкратом и парой огнетушителей. Какая-то одежка, одеяла… Замечаю, что лежащих на полу «хивуса» раненых заботливо укутали потеплее.
Интерес представляют разве что стволы и боеприпасы.
Стволов с десяток, три ПМ, два охотничьих ружья — помповушка и автомат, пара АКСУ да два «кедра». Патронов разного калибра ко всему этому — несколько магазинов, пачек и вроссыпь.
Предложение поделиться не вызывает восторга, но тем не менее готовы к этому.
Вопрос один, как делить.
С моей колокольни — не шибкое сокровище все найденное.
Звоню Николаичу.
Думает несколько секунд:
— МЧС и так ящик с Судаевыми получило. По уму, они даже не стреляли. Там к АКСУ сколько патронов?
— Э-э-э… Три рожка и еще десяток врассыпную.
— Тогда им АКСУ отдайте и помповуху. И то жирно будет.
— Обе АКСУ?
— Обе.
— Принято. Обе АКСУ и помповушку.
Подходит братец. Жует чего-то. В руке полупустой полиэтиленовый пакет.
— Мы еще там немного харчей нашли. Делить тоже?
— Да ладно, вам нужнее. Только не нажирайтесь сразу-то.
— На всех поделить — совсем смешно. Тут и одному-то мало будет.
— Ну двигайте. За агонизирующим приглядывай.
— Само собой. Там, говоришь, операционную готовят?
— Ну да. Так что еще и тебя припашут.
— Разве что как сильно нерасторопного ассистента.
— Ты ж хирургией увлекался.
— На четвертом курсе. Так что шить отвык вовсе.
— Ну живы будем, сегодня на семинаре встретимся. К слову, помыться не забудь. Там у них даже ванна есть.
— Пахну?
— Не то слово.
— Это из-за того, что в морге сидели.
— Ага. А так от тебя розами и амброзией пахнет обычно. Пока не уехал: может, нужно что?
— Нужно. Патроны к ПМ у тебя найдутся?
— Вот последняя пачка.
— Последнюю-то вроде не отдают?
— У меня еще две обоймы.
— А насчет медикаментов?
— У эмчеэсовцев возьмешь, если что.
— Ну все, до вечера! Голову береги!
— И тебя туда же!..

Надежда вышла из салона «хивуса».
— Думаю, что транспортировку перенесут. Вы проверили, ничего не осталось в салоне нашего?
— Проверил. Вот братец остался вне салона.
— Уже все, ухожу.
Вместе с братцем уходят и оба водилы, до этого осматривавшие винт глиссера. Машем прощально руками, и набитый людьми агрегат усвистывает по льду в Кронштадт.
Стараюсь поаккуратнее уложить оружие, потом вяжу корявоватый узел (такие обычно таскают беженцы и погорельцы, только вот хорош он для подушек, а не для оружия) и укладываю его сзади в УАЗ. Торчащий ствол автомата-дробовика мешает. Вытягиваю пушку из узла и стараюсь аккуратно ее поставить. Обнаруживаю крепление — в нем стоит двустволка. Ну раз есть крепление, то пусть в нем стоит автомат, а двустволку… Она еще и не заряжена, можно так уложить. Вроде не особенная она какая, обычная наша тулка, да и калибр мелковатый, не двенадцатый, во всяком случае.
Когда садимся с Надеждой в УАЗ, вызывает Николаич.
— Что, все еще поделиться не можете?
— Не, уже поделились, госпиталь плавучий убыл.
— Эт хорошо. Вы возьмите видеокамеру.
— А канистры?
— Пока не треба, тут уже подразжились. Сварщик где? Не нашелся?
— Телефон у него занят.
— Вот черт! Ладно, ждем вас.
— Принято.
Надежда Николаевна очень неодобрительно на меня смотрит.
— Что я сделал сильно не так?
— Не мое дело врача учить…
— Бросьте. Здоровая критика снизу, сверху и сбоку — основа врачебного мастерства.
— Про врачебное мастерство ничего не скажу, а вот ППС бог знает кому вы отдали зря. И патроны тоже. Хоть он и брат ваш.
— Ну тут нас и Ильяс прикроет, и у вас…
— Это легкомыслие. Может случиться всякое — останетесь один с двумя обоймами. Курам на смех! Хотя бы из узелка возьмите что-нибудь. Меня подташнивает, когда я вижу невооруженного человека, тем более врача.
— Вы правы. Я сейчас приторможу и схожу за камерой, а вы, если не трудно, подберите на свой вкус эквивалент.
— Хорошо.
Идти мне недалеко — чертов УАЗ спокойно пролез на лед, и мы подъехали почти вплотную к «хивусу». Непривычно. До этого ездил только на обычных машинах. Начинаю понимать людей, которые любят джипы. Есть за что.
Ильяс на секунду отрывается от бинокля, ухмыляется приветливо и снова начинает осматривать местность. В его действиях есть что-то механическое, хотя я понимаю, что это стандартный способ снайперского контроля — зигзагами от близкого к дальнему участку…
Беру камеру, все-таки прихватываю канистру с бензином, и скоро мы уже катим вверх — к Коттеджу. Надежда спроворила один из «кедров», четыре магазина к нему и три патронные пачки. И пока я это не разместил на себе, не успокоилась. Зато сидит сейчас довольная, как кошка, у которой за ушком почесали.
Бревно уже спихнули с дороги, поэтому выкатываю на перекресток.
Удивляет то, что наши не стоят в полный рост. Вижу только Серегу, пристроившегося лежа за каким-то «опелем». Правда, точку пулеметчик оборудовал себе на каком-то пальто. То, что он внимательно смотрит в сторону Санкт-Петербурга, мне как-то не нравится — нет никакой расслабухи после удачного боя, наоборот, видно, что вологжанин взведен как боевая пружина.
— Ну что тут?
— Да знаешь, похоже, странновато тут все. Думали, просто бандюганы-мародеры. А тут как-то гаже.
— А что гаже-то?
— Дуй к Николаичу. Они у караулки сейчас.
— Которой?
— Вон той. — Серега дрыгает ногой, показывая ботинком примерное направление.
Поневоле пригибаясь, двигаемся между автомобилями. Новоприобретенный «кедр» удобно лег в руки. Смешная плюшка…
У караулки стоит мангал, вкусно пахнет шашлыком. Правда, видно, что шашлык пригорел маленько.
— Эй, медицина!
Смотрю, кто тут такой фамильярный. Оказывается, Саша. Мы его не заметили и прошли боком к нему, а он уютно устроился за зеленоватым «хюндаем» с простреленными стеклами… Сидит смотрит на нас и улыбается во весь рот. Нехорошо. Хреновый из меня Виннету.
— Ну что тут?
— Стоял дозор из десяти сукиных сынов. Несколько человек мы внизу постреляли, двух Ильяс зацепил — один у Коттеджа валяется, второй вон стоит…
— Где? Как — стоит?
— Стоя стоит. На два пальца левее указателя. Видишь?
Указатель вижу. Вытягиваю руку, отставляю два пальца, прикладываю их как бы к указателю, глядя при этом одним глазом — старый метод целеуказания. И действительно, за нетолстым деревцем стоит мужик в грязном камуфляже и целится в нашу сторону. То есть целился. Он по-прежнему стоит как статуя, только оружие у него из рук уже кто-то вынул.
— Впервые вижу такое каталептическое трупное окоченение, только читал о подобном. А вы, Надежда Николаевна?
— Тоже не доводилось. Это при попадании в голову такое бывает?
— Да, моментальное разрушение продолговатого мозга.
— Лихо!
— Ну а еще один куда делся?
— Удрал, сволочь. Мужики за ним погнались было, но этот парк как лес. Плюнули и вернулись. Вот сижу смотрю, чтоб он обратно не пришел.
— А чего ему возвращаться? Небось чешет во все лопатки.
— Николаич считает, что это не вся банда. Да и сами по себе они отморозки до абсолютного ноля. Шашлычок видал?
— Ну да. И что?
— Непростой шашлычок. Очень непростой.
— То есть?
— Сами увидите. Еще и снимать будете.
— Ну ладно. А где Николаич?
— Он с опером в караулке. А Вовка возле УАЗа.
— Ладненько. Смотри в оба!..
В готической караулке в кои-то веки и впрямь пахнет караулкой. Тут, судя по всей обстановке, и ночевали разбойнички — койки, матрасы, даже постельное белье. Шмотки, очень похоже не принадлежавшие разбойному люду, чемоданы, сумки — но толком рассмотреть не получается.
Николаич озабочен и, по-моему, очень зол. Кивает нам и с места в карьер огорошивает тем, что тут мы накрыли лишь одну смену. Так что возможно прибытие следующей, да еще с усилением. Ввязываться в бой нет никакого смысла.
Желательно уносить ноги, и поскорее. Повезло, что нас не ждали. Работали в штатном режиме — потому и легли под нашим огнем, большей частью не вякнув. Также повезло и тем, что оружие у них ближнего боя, явно из арсенала МВД. Плохо, что ни Михин отец, неизвестно куда дернувший, ни чертов сварщик никак о себе не заявляют, а уходить, бросив двух человек, из рук вон плохо.
— А что отвечает мобильник Михиного отца?
— Выключен или находится вне зоны действия сети.
— М-да, положеньице… Но не жить же нам тут? А почему решили, что здесь находится только смена?
— А вот смотрите, железный ящик. В нем кулек с золотишком. И зубы, и кольца, и цепочки, и серьги. В мелких бандах так в общий котел не складывают. Вы, кстати, давайте снимайте все на камеру. Что видите, то и снимайте — потом разбираться будем. И комментируйте. Так вот, Дмитрий говорит, что и бумажки интересные нашел. Гнездо у них не здесь — они сюда на дежурство прибывают. Еще есть нюансы. Сестричка. Вы помогите оперу собрать тут вещественные доказательства. Пошли за мной, доктор.
Перебравшись через дорогу к стоящему у дерева трупу, Николаич просит пока поснимать общие планы, а сам неслышно ускользает вперед. Должно быть, обеспечивает безопасность места. И совершенно неожиданно слышу переливчатый звонок мобильного телефона. Позвонили Николаичу не вовремя.
Снимаю мертвеца — ему действительно попали сбоку в голову, заодно нахожу входное-выходное от ильясовской пули.
Когда уже заснял перекресток, из кустов выбирается Николаич:
— Михин папаша объявился. Сказал, что вышел с той стороны парка и подловил бежавшего от нас ублюдка. Не отвечал, потому как телефон вырубил, пока охотился. Получается так, что разумно сделал — вот забренчал бы, как у меня сейчас…
— А это точно он?
— Получается так, что он. Я ему вопросик задал: кто там с ним в машине еще был? Ответил верно. Сын, друг и врач из морга.
— Ну все равно осторожнее надо быть.
— Само собой. Осторожность лишней не бывает. Я ему сказал выходить ко второй караулке. Там как раз Саша посматривает. Заодно глянем, как Саша сработает.
— Как бы они друг друга не постреляли.
— Да не должны бы. И Саша не дурак, и мужика я проинструктировал: как услышит на перекрестке «Стой!», так стой и руки в гору. Идем, тут еще есть что снять: за караулкой и в караулке.
Оказывается, что речь идет о второй караулке, — их тут две. Мы возвращаемся к шашлычнице. По дороге Николаич предупреждает Сашу о госте. Саша кивает.
Около караулки сидит на цепи голый мальчишка лет шести-семи. Картинка милая, потому как детеныш жрет чью-то ступню. Ясно, что пацан — мертвяк. Снимаю.
— Упокойте его. Из мелкашки.
Пацан не обращает на нас никакого внимания, но после выстрела не падает, а остается сидеть, только недогрызенная ступня вываливается из рук.
— Да что за черт! Или закон парных случаев — и еще один кататоник?
Николаич показывает пальцем куда-то вниз. Наклоняюсь и чувствую, что бешенство мутит голову.
Мальчишка сидит на достаточно толстом металлическом штыре вроде лома.
И скорее всего, от этого мальчик и помер. Николаич стягивает тело с испачканного кровью, дерьмом и содержимым тонкого кишечника стержня — точно, вбитый в землю лом. Труп падает на землю, и тут я вижу то, на что не обратил внимание раньше из-за ярких и пестрых гольф — голени искривлены. Проверяю — да, перебиты голени. Качественно так перебиты.
— Вы снимайте, снимайте, — тихо говорит Николаич.
Снимаю. Потом снимаю стоящие внутри караулки баки — литров по двадцать.
Отборное мясо. Правда, без разбора, как положено в производстве, — видны куски, похожие на окорок, куски помельче — вперемешку. Когда Николаич поднимает крышку последнего бака, я уже знаю, что там увижу. Потому не удивляюсь виду нескольких печеней и сердец — нормальных человеческих внутренних органов. В принципе в анатомичке то же и было. Разве что назначение было иным.
— Ну как, доктор?
— Да паршиво. И не зомби, а людоеды.
— Двинули дальше. Там у них три станка для разделки. Не тошнит? Меня так подташнивает. А Саша и сблевал.
— Ну все-таки подготовка имеет место… Однако прибил бы я этих гурманов с удовольствием…
— Не ровен час, накличете.
С улицы доносится приближающаяся невнятная брань, прерванная звонким «Стой!».
Николаич осторожно выглядывает в щель и спокойно говорит:
— Получается так, что пришел Михин папа. И Саня его взял грамотно.
Выходим на улицу. Действительно, Саша подловил этого мужика так же, как до него нас.
Мужик стоит с поднятыми руками и продолжает ругаться. Узнаёт меня и спрашивает:
— Руки-то опустить можно?
— Конечно. Чего так материтесь?
— Вы разделочный пункт в парке видели?
— Видели. Сейчас снимать будем.
— Так чего спрашиваете?
— Получается так, что зря спрашиваем.
— Миша где?
— Перевязан, обезболен. Сейчас его уже оперируют. Судя по времени.
— В Кронштадте?
— Там.
— Какие перспективы?
— Для Миши хорошие. Для вашего соседа — плохие.
— А для твоего брата?
— Думаю, что тоже хорошие.
— Здесь еще долго собираетесь сидеть?
— Нет. Скоро поедем.
— Не забыли, что еще женщин в Стрельне забрать надо?
— Отлично помним. В парке никого не встретили?
— Этого пидора да три штуки мертвяков.
— Ладно, помогите нашему парню в подготовке милицейского УАЗа.
— Хорошо. Что там готовить-то, — бензин залил да поехал. Там все погибли?
— Нет, водиле пуля в руку попала да одной из девчонок пуля оторвала палец.
— Надо же, как свезло. Я уж думал, им крышка. Вы там не копайтесь долго, не нравится мне тут очень. А я своей интуиции доверяю.
— Не волнуйтесь. Мы мигом. Пришли бы вы раньше, раньше бы уехали. Решили вас не бросать.
— А, ну да… не подумал… Зато я его снес, суку!
— Это его АКСУ? Ну за спиной.
— Его. Только патронов мало.
— Сколько?
— Рожок… Неполный.
— Тогда оставьте эту штуковину себе, а ППС верните доктору.
— Так у него же еще вон висит.
— Хотите поменяться?
— Не, не хочу… Держите.
Снимать получается не так быстро, как хотелось бы. Тут даже меня пронимает. Три перекладины, как гимнастические невысокие турники, на двух еще растянуты не до конца разделанные тела. Чем-то напоминает гейдельбергские поделки — там тоже экорше в непривычных академичному глазу позах. В принципе так разделывают в деревне свиней — подтягивают за задние ноги, и достаточно аккуратно секануть по брюху, как все внутренности вываливаются долой. Охотники так тоже делают. Доводилось видеть.
Пока я снимаю, Николаич нарезает круги, постепенно удаляясь от меня и места разделки.
Не понимаю, что его так заинтересовало.
Заканчиваю, надеясь, что старательно запечатлел все. При видеосъемке важно не дергать камерой и не терять резкость, чтоб потом на стоп-кадре было видно, что и как. В свое время потратил много сил и угробил кучу пленки, пока не насобачился снимать, как следует.
Возвращается озадаченный Николаич:
— Сняли все?
— Все. А что вы искали?
— Внутренности. Кости. Следов того, что закапывали, нет. Даже кожи нет.
— Возможно, разделка тут работает недавно?
— Непохоже. Кровь они спускали, по этой канаве сгустки метров на сто гниют. С двух тел столько не наберется. Самое малое — десять. Но я уверен, что было больше.
Выбираемся из такого уютного раньше парка. Дмитрий с Надеждой волокут какие-то сумки. Собрали все, что нашли полезного и интересного в помещении.
Оказывается, что мы не приметили слона: за жилой караулкой притулился незаметно «жип широкий». Опер натренированным глазом нашел ключи с брелком. А потом методом дедукции и выхода через заднюю дверь обнаружил и джип «Гранд-чероки» — сочного вишневого цвета, всего с одним пулевым отверстием в водительском стекле.
Тремя джипами скатываемся вниз — к «хивусу». Оттуда высовывается водила и кричит, чтобы я позвонил сварщику по телефону. Оказывается, сварщик отзвонился на госпитальный сантранспорт, но там уже таскали раненых и потому свалили связь на меня.
— Отыскался след Тараса!
— И где этот болван?
— Сейчас узнаю.
Так, уже лучше, теперь телефон не занят.
— Помогите мне, пожалуйста, помогите!!! — Трубка так орет, что приходится отдалить ее от уха.
— Спокойно! Вы где?
— На дереве…
— Где это дерево?
— В парке!
Николаич нетерпеливо отнимает у меня мобилу. Звук громкий, слышно всем, кто не в охранении.
— Парк большой, — терпеливо, как с идиотом (хотя почему «как» — именно с идиотом мы и имеем дело), начинает говорить Николаич. — Куда вы пошли от берега?
— Я пошел к вам, потом стали стрелять… Я взял в сторону и заблудился…
— Вы видите какие-нибудь дома?
— Нет…
— Шоссе переходили?
— Не помню, нет, наверное…
— Нет или наверное?
— Нет…
— Так, что потом?
— Увидел собак, они странные какие-то — сразу напали.
— Вас укусили?
— Нет, я успел на дерево залезть. А они внизу сидят.
— Сколько собак?
— Четыре. Три и еще одна.
— То есть три рядом и одна в сторонке? Не лают?
— Да, так. Сидят молча.
— Оружие у вас есть?
— Н-нет…
— Я ж вам выдал ППШ?
— Я его уронил… Когда собаки погнались…
— Ясно. Через пару минут начинайте кричать «ау».
— Вы мне поможете?
— А куда денешься…
Выключает мобилу, протягивает ее мне:
— Получается так, что этот «иерой» сидит где-то совсем рядом. Тут до поселка доплюнуть можно. Чтоб заблудиться, постараться надо. Найти-то его не вопрос. А вот собаки мне не нравятся. Тем более молчаливые.
— Дохлые псинки-то? — влезает Михин папа. Он уже осмотрел свой УАЗ и теперь стоит с сокрушенным видом.
— Скорее всего. Пойдете с нами?
— Тык у меня патронов-то…
Николаич сопит, потом спрашивает меня:
— Что там, патроны есть к автомату?
— Есть. Десятка два.
— Получается так, что придется выдать оружие помощнее…
И выдает ему дробовик — автомат и патроны, вытянув их из узелка.
— А может, и пистолет дадите?
Николаич, сопя, выдает и ПМ с горсткой патронов.
Немного повеселевший Михин отец начинает снаряжаться.
Остаются на месте Серега и Ильяс — беречь джипы и амфибию. Вообще-то я бы лучше их с нами видел, как-то спокойнее было бы. Вот что оставили Надежду — это верно.
Разделившись на две ударные тройки, входим в жидковатый лесок. Слева, глубже в лес, идут Николаич с новобранцем и Дмитрий, в правой тройке — Саша, Вовка и я. Одновременно останавливаемся — впереди и левее дикий голос начинает орать: «Ау!»
Ага, уже легче. Стараемся не шуметь, идем на голос. Мужик орет от души. В другое время не выдержали бы, расхохотались. Но тут собачки… Не смешно.
Мужик недалеко ушел. Пройдя меньше двухсот метров, левая тройка останавливается. Кустов тут совсем мало, даже я вижу здоровенный нарост на достаточно тонком дереве. Сварщик, словно мартовский кот, сидит метрах в трех над землей и жалобно вопит. С чувством. Как Козловский…
А вот собак я что-то не вижу. Вовка вроде тоже головой крутит. Зато Николаич и новичок недвусмысленно прицеливаются. Они и начинают стрелять первыми. Тут же начинает молотить и Вовка, но не в сторону сидящего на дереве, а вправо. В сторону дорожки. Я цель, к своему стыду, не вижу. Краем глаза замечаю, что правая тройка лупит теперь куда-то влево и опер тоже шлет в ту сторону короткие очереди.
Ладно. Зато я все это время бдительно охранял наше воинство со стороны задней полусферы — и ни единый враг в моей зоне ответственности не прорвался. Так и запишем.
Пальба прекратилась, все спешно перезаряжаются. Мужик, невзирая на эту суматоху, продолжает аукать как нанятый. Подходим к нему под дерево. Внизу валяется довольно приличных размеров дворняга. Еще одна, такая же здоровенная, метрах в пяти. Больше псов не вижу.
— Эй, на мачте! Землю видно? — громко спрашивает Николаич.
— Ау! А? — Сварщик прекращает свой концерт.
— Мадам! Извольте слезть! — это Вовка.
— А, да, конечно. Слава богу, я уж думал, что тут сдохну!
Понятно, теперь полчаса у него будет словесный понос.
А потом не удивлюсь, если уснет как вырубится. Стресс-то у него был изрядный. И реакция будет изрядной.
— Где бросили ППШ?
— А? ППШ? Автомат? Где-то тут вот. Сейчас. Сейчас найду, конечно. Мигом!
— Стойте, сами найдем. Откуда бежали.
— Вроде оттуда. По-моему. Мне так кажется… Я практически уверен…
— Не, он оттуда бежал, — заявляет Михин батя, осмотрев ствол дерева. — Видно ж, как карабкался. Отсюда начал — значит, вот так бежал.
Действительно, в указанном им направлении очень быстро получаем результат — метрах в пятнадцати от дерева лежит ППШ. С пустым, к слову сказать, диском.
Николаич смиренно вздыхает. Я смотрю на трясущиеся руки-ноги перепуганного сварщика и тоже смиренно вздыхаю. Надо бы ему дать седативных — так, глядишь, уснет. А нам надо, чтоб он сперва УАЗы усилил.
Возвращаемся тем же порядком, нас никто не преследует.
В обозе за время нашего отсутствия ничего не произошло.
Посмотрев на очумелого сварщика, решаем немного изменить план: сначала доехать до лодочных гаражей, принять семьи, и уже там сварщик, придя немного в себя, сможет нормально наварить сетки.
Выезжать на Санкт-Петербургское шоссе совсем не хочется.
Мы наконец-таки познакомились с Михиным батей, и он оказался Семен Семенычем. Я сначала не понял, почему он немного застеснялся, называя свое имя, и почему ухмыльнулся Николаич. Потом дошло: так звали героя Юрия Никулина в «Бриллиантовой руке».
— Вот, и вам смешно. А у меня и супруга от кинематографа пострадала.
— Это как?
— Ее Ларисой Ивановной зовут.
— И?
— Да «Мимино» этот дурацкий! Ларысу Ивановну хочу! Еще в студентках надоело.
— Ясненько, учтем. Так как поедем?
— По Нижней дороге. Или по совсем нижней, то есть по берегу. Здесь вроде бы никаких целей нет, можем и по бездорожью. Тут, кроме джипов, сейчас никто и не проберется. А мы аккуратненько: шмыг — и на месте.
Знаю я эту дорогу. Она идет по-над берегом залива, и действительно достаточно раздолбана и безлюдна. На более-менее целых участках еще видно старое покрытие — из дореволюционной щебенки. Ее, должно быть, для гостей проложили. Совсем рядом с нами руины дачи Николая Второго. Тут его сын Алексей как раз родился… На погибель империи… Красивая была дача — с пятиэтажной башней и сделана на совесть. При Хрущеве взорвали… А мы тут пикники раньше устраивали. Четко — каждое 9 мая… И самовар с собой привозили. Красиво тут. И людей немного было.
От этих воспоминаний отвлекает голос Николаича:
— У кого есть что сказать важного?
— У меня.
— Потерпит до того времени, когда сварщик сетки начнет ставить?
— Потерпит.
— Тогда по машинам, — командует Николаич. — Головной УАЗ — первая тройка, ведет хозяин; второй УАЗ — Володя, вторая тройка. Доктор, снимаете как можно больше всю дорогу… И знаете что… Поменяйтесь-ка лучше местами с Дмитрием, я буду вам подсказывать, что следует обязательно снять. Так, теперь трофей… В трофее поедет группа тяжелого оружия и медсестра. Сейчас ведет Сережа. К слову, Сережа, возьми себе на «кедр». Племянничек СВД в салоне поухватистее будет.
— Я тоже умею, — отзывается Надежда. — Умею вести машину.
— С автоматом ездили? С автоматической коробкой передач?
— Откуда? Но если негритянки пожилые управляются, думаю, что и я справлюсь.
— Ладно, тогда сейчас и проверим. Все, поехали. Амфибия, сопровождаете параллельно дороге, метрах в четырехстах.
— Мне куда? — пискает сварщик.
— В «жип широкий». И Надежда Николаевна, сообщите, когда мастер будет готов работать.
— Я уже могу.
— Вытяните руки. Нет, лучше уберемся отсюда, заодно и у вас руки трястись перестанут…
Трогаемся. Заметно, что Семен Семеныч — профи. Ведет так легко, что кажется, будто это сущий пустяк и я так тоже сделаю играючи. Так всегда бывает, когда смотришь на работу мастера — неважно, гимнаста или хирурга…
Попутно водила начинает негромко мурлыкать под нос какую-то песенку:

В гареме нежится султан, да, султан.
Ему счастливый жребий дан, жребий дан:
Он может девушек любить.
И я б хотел султаном быть.
Но он несчастный человек, человек —
Вина не знает целый век, целый век.
Так повелел ему Коран.
Вот почему я не султан.

А в Риме папе сладко жить, сладко жить:
Вино как воду можно пить, можно пить,
Он может утонуть в вине.
Вот если б папой быть и мне!
Но он несчастный человек, человек —
Любви не знает целый век, целый век.
Так повелел ему закон.
Пускай же папой будет он!

А я различий не терплю, не терплю:
Вино и девушек люблю, да, люблю.
Чтобы все это совместить,
Простым студентом надо быть.
В одной руке держу бокал, да, бокал,
Да так держу, чтоб не упал, не упал,
Другою обнял нежный стан —
Теперь я папа и султан!
Твой поцелуй, душа моя, душа моя,
Султаном делает меня, эх, меня!
Когда же водки я напьюсь,
То папой римским становлюсь!

— Ого! — восклицает Николаич. — Сто лет не слыхал!
— Что? Эту песенку?
— Ага. Я уж думал ее и не помнит никто.
— Ну отчего ж. Мы с Валеркой — это сосед мой — всегда распеваем, как поддадим. Мы ж дальнобойщики Едешь да поешь всякое: и не уснешь, и ехать веселее. Грузы-то ценные, «грачей» нынче брать опасно. Может, вместе грянем?
— Обязательно. Только бы нам найти место поспокойнее, и чтоб «хивус» смог подойти. Мне как-то с сетками спокойнее. А то любая зомбака, не ровен час, в окно прыгнет.
— Э, спокойных мест тут полно. Сейчас заберемся к водокачке, там и обустроимся.
— Нам бы глянуть, что там в Знаменке.
— Это можно, конечно, только там выезжать я бы не стал. Лучше через Шуваловку.
— Почему?
— Дорогу там перекрыть раз плюнуть. Парочку ублюдков с автоматами в сторожку сунуть — и копец нам. Там не развернешься. А задом под огнем корячиться — удовольствие малое.
— Ладно, обойдемся без Знаменки.
— Можем встать, в бинокль аккуратно глянуть.
— Хорошо. Нам вообще-то сама Знаменка ровнофиолетова. Кронштадтским может быть интересна.
— Здесь как место? Подходит для ремонта? Я, к слову, тоже немного варить умею, так что если что — сетку-то прихватить смогу.
— Годится место. Вполне. Встаем.
Местечко и впрямь вполне подходящее — от берега прикрывают деревья и тростники, от трассы — опять же деревья. В сотне метров какое-то полуразрушенное краснокирпичное здание, но за ветками его видно плохо. Явно нежилое, так что вряд ли там сидит засада. На всякий случай Николаич и Семен Семеныч осматривают в бинокли окружающие пейзажи и остаются довольны.
Располагаемся под прикрытием машин. С подошедшего «хивуса» вытаскивают баллоны, шланги, куски разномастных сеток и решеток. Михин батя на пару с немного пришедшим в себя сварщиком начинают примеряться к работе. Ильяс с Сережей растопыриваются и берут в прицел окрестности. Остальные собираются кучкой и приседают на корточки.
— Ну что там надо было сообщить команде медицинского? Только, доктор, вкратце.
— Ясно. Сейчас наша команда оказывала помощь раненым. В целом все отлично, но в наложении жгутов были грубые ошибки. Опасные. Объясняю. Первое. Жгут накладывать только при артериальном кровотечении. Причем сильном, которое реально угрожает смертью. Девчонке при травме пальца жгут накладывать не надо было — максимум из нее вылился бы стакан крови, это она переживет. А от наложенного жгута могла бы и с пальчиками попрощаться. Второе. Если накладываете жгут, не тяните со всей дури. Надо пережать всего-навсего артерию, а не разминать в хлам мышцы, нервы и сосуды. Не перекрывайте кровоток уже первым туром жгута — нервы попортите. И не себе, а раненому. Третье. Если все же накладываете жгут, надо перетягивать артерии, а не вены! У девчонки жгут был наложен слабо, словно ей внутривенный укол собирались делать. Это плохо! Артерии продолжают качать кровь как ни в чем не бывало, а вот венозный отток вы перекрыли. Кровотечение от такого жгута только сильнее. Рука со жгутом должна быть белой и без пульса, а не синей и с пульсом. Четвертое. У мента жгут наложен был правильно, но записки со временем наложения я не видел.
— Я писал, — обиженно говорит Вовка.
— Вова, я не упрекаю! Сделал — молодец! Но я записки не видел — значит, и в госпитале не увидят. А срок у наложенного жгута — полчаса-час. Потом руку отрезать придется.
— Глупости это, с бумажками, — встревает Надежда, — пишите на лбу у раненого.
— Во, человек дело говорит! Наконец, последнее. Пятое. Жгут — очень серьезное дело, небезразличное раненым. Поэтому не частите. Чем меньше наложено жгутов, тем лучше.
— Понятно, — отвечает опер. — А как мы узнаем, артериальное это кровотечение или венозное?
— Так артерии идут в глубине конечностей, под прикрытием мышц и костей. Вены — поверхностные, обеспечивают отток. Артериальная кровь — светлая, алая; венозная — темная.
— Позвольте, я добавлю, — хмыкает Надежда Николаевна.
— Валяйте!
— Валяю! Все просто: артериальное кровотечение, как молодецкая эякуляция, — стреляет струями, прерывисто, мощно. Из сонной аж на три метра может прыскать. Венозное, как старческое мочеиспускание, — вялая струйка с убогими потугами на пульсацию… Так понятно?
— Понятно…
— Раз понятно, мы с Ильясом сейчас сходим глянем на Знаменку. Доктор с камерой — держитесь сзади, мало ли снять будет что. Остальным — по расписанию боевого дежурства.
Элегантный особняк Знаменка гордо стоит на холме. Глядя на него, Николаич тихонько присвистывает.
— Красиво люди жили. Тут, если все расчистить, загляденье.
— А сейчас как насчет живых?
— Сейчас живых не видать. Зомби вижу. Немного.
— Ну. Уже легче. Я боялся, что у этих тварей тут основная база.
— Да, их гнездо искать придется. Неизвестно, что они там задумали.
— Я бы их гнездо с броней бы искал. Так надежней. Как-то не воодушевляют меня джипы.
— Меня тоже. Но кто ж знал… То есть бандиты должны быть, и первое время их должно быть густо. Однако вот такого не ожидал…
— Я панораму снял. И на приближении тоже.
— Тогда возвращаемся.
И мы возвращаемся.
Пока мы ходили, ребята вытащили из амфибии жратву и термосы и сидят закусывают. Только мастер-сварщик старательно что-то налаживает и колдует над оборудованием. Остальные, обжигаясь, хлебают чай и жуют что бог послал. Я видел, что тащили две коробки — одну от Дарьи, другую с сухпайком на сутки. Сухпай получили от крепости. И Ильяс успел уже отметить, что в этом сухпае все те же хлебцы, мясорастительные консервы, — проще говоря, перловая и гречневая каши с мясом, ну и еще, правда, сахар добавлен. Это НЗ — на всякие непредвиденные. От Дарьи же еда куда вкуснее — немножко уже подчерствевшие хлеб и булка, что для многих обитателей крепости уже лакомство, масло, плавленый сыр в коробочках, вакуумные упаковки с ветчиной, несколько банок с пресервами, в основном селедкой. Привет от мини-супермаркета, в который уже черт знает как давно мы ходили с Сергеем…
Семен Семеныч орудует ложкой и вилкой. Я с чего-то взял, что он голый и босый, совершенно упустив тот момент, что вот он — его джип. А у охотника в джипе много чего откопать можно, не только ложку-вилку.
Жалею, что Дарья не видит, как он ест. Нормальной женщине вкусно и со смаком жрущий ее стряпню мужчина тож доставляет удовольствие. Одним видом. Видно, что Семен Семеныч знает толк в житейских радостях. И ест с аппетитом. Тоже наш человек — «бергинизатор».
Присоединяемся. Этакий пикничок получился. Жаль только, что совсем недалеко такое, что даже мне вспоминать неохота, чтоб аппетит не портить.
— Мужики, а горяченького спроворить не получится? «Роллтона» какого или еще что? — просительно говорит Семен Семеныч.
— Вот кашу, например, можно подогреть. Пойдет?
— Конечно, пойдет. Паяльная лампа есть в хозяйстве?
— Лампы нет, сварка есть.
— Отлично. А где банка?
— Держи.
Радует, что, получив банку, Михин отец тут же ее вскрывает. Дурни, взявшиеся разогревать неоткрытые банки, получают массу удовольствия, когда консервы начинают рваться в костре с энтузиазмом ручных гранат…
Потом он отправляется к сварщику, несколько минут они колдуют вдвоем, и Михин батя возвращается с шипящей и аппетитно пахнущей жестянкой, в которой пузырится гречка с тушенкой.
— Не подумайте, что жалею, но вы особенно не наедайтесь в один присест. Все ж таки постились несколько дней.
Семен Семеныч смотрит на Надежду с жалостью:
— Милая девушка, я отлично все понимаю, спасибо. Только это для меня не обед, это так, легкая закусь. Не хотите каши? Горячая, с поджаркой!
— Не откажусь.
И мне кажется, что Железная Надя, как ее втихомолку окрестил смешливый Серега, разрумянилась сильнее, должно быть от этого непривычного «милая девушка» и ласкового тона. Мужики-то к ней клеились, поскольку, судя по всему, она служила в военном коллективе, а вот у Семена Семеновича все получилось очень по-домашнему.
Сварщик тем временем уже освоился, выдернул Вовку в ассистенты и начал с бесхозного милицейского УАЗа.
— Не нравится мне, что у нас ментовоз, — допив свою кружку и выскоблив ложкой нерастворившийся сахар со дна, говорит Дима-опер.
— С чего это? — недоуменно спрашивает Серега.
— С того, что на перекрестке были двое в ментовской форме. Причем очень похоже, что они были ментами и раньше. Арсенал весь эмвэдэшный. По своим они огонь открыли моментально — видели же и Миху в форме, и водила на УАЗе этом тоже не в гражданке был. И неизвестно где эта шелупонь еще шарилась. Вот и выходит, если с ними встретимся, огонь они откроют без соплей. Если встретимся с теми, кого они обидели, нас могут не за тех принять… Короче, ситуация хреновая, — отмечает Николаич.
— Мальчишка на колу свеженину жрал — на нас даже не посмотрел. Значит, морфов они вполне могут откормить, — вливаю и я порцию яда.
— И мы не знаем, где у них база. Припремся на ремзавод — здравствуйте, посрамши…
— Мы морская пехота и должны выполнить свой долг! — цитирует Саша. — На самом деле не все так худо.
— И почему это?
— Оружие у них хуже, чем у нас. Сугубо для помещений. У десяти человек ни одного серьезного ствола.
— У девяти.
— Нехай у девяти. Броников ни на одном нет. Все без касок. Действовали тупо, как нигга-гангста какая-то. Чего стрелять-то было сразу? Вы бы остановились?
— Не знаю. Я-то стал тормозить, да Миша заорал, словно его шилом ткнули, чтоб я гнал.
— Интересно, что он такое заметит.
— Не знаю, он вообще глазастый. Как думаете, его уже прооперировали?
— Думаю, что еще оперируют. Да и после операции вас сразу к нему не пустят.
— Под присмотром-то лучше было б.
— А за ним мой брат присмотрит. Он хоть и пошел в судмедэксперты, но уход за пациентами у него всегда хорошо получался. Ручаюсь. Его и пустят, к слову.
— Ну ваши б речи да Богу в уши…
— Ладно, пошли готовиться к выезду, нам еще по КАДу пилить…
Подсознание пока не перестроилось: смотрю на украшенные опалинами и покрытые сетками машины и не воспринимаю их как реальность. Словно на съемку очередного нашего блокбастэра попал. Очень вторично — как в фильмах наших недорежиссеров — выглядит наша боевая техника. Дешевая голливудчина…
Однако дальше едем в этой панковской технике. Из разбитых окон немилосердно дует, правда, скорость у нас убогая, так что терпимо. Периодически теряем из виду сопровождающий нас «хивус» да пару раз приходится ждать Надежду — ведет она аккуратно, но очень медленно.
— Я думал, что вы этого сварщика всеми матюками обложите, — говорит Семен Семеныч.
— За что?
— За дикое поведение во время стычки.
— Получается так, что не за что — сами виноваты. Взяли необстрелянного человека, неудивительно, что он голову потерял. Вот, к примеру, Суворов, тот, который генералиссимус, очень снисходительно относился к струсившим необстрелянным. Исторический факт.
— Стараетесь быть Суворовыми?
— Не самый худший образец для подражания. К слову, вы-то тоже не очень блеснули. Между нами, повезло вам несказанно… И нам тоже.
— Это в чем? В том, что по мне не попало, а досталось другу и сыну?
— Не обижайтесь, тут как кому повезло. Я про другое. Тот людоед, которого вы положили, мог бы точно так же вас положить. Окажись он чуток поопытнее или пошустрее… Вы ведь его на выходе из парка отстрелили?
— Ага. Смотрю, мелькает. Прилег в канавку. Тут он и нарисовался. Я ему первой очередью по ногам, а потом, когда он посреди дороги корчился, еще добавил.
— Вот видите. А если б он не мелькал?
— Так тут как кому повезет!
— Ни фига! Побеждает не тот, кому везет, а кто организован лучше, обучен, кто все силы использует грамотно, координированно. Вы ведь действовали как бы в составе нашей группы? Но самостийно. Ни куда пошли, ни что делать собираетесь, нам не сообщили. Случись что, мы вам помочь ничем не смогли бы. И что делать, сидеть ждать? Без вас уезжать — стыдоба. А где вы — неизвестно.
— Это да. Свалял дурака, признаю. Очень уж зол был. Увидел, куда вы чесанули, вот и решил в тыл выйти. И ведь получилось же!
— Тактически ваши действия — на отлично. Без вопросов. И то, что этого пидора снесли, тож плюс. Но есть и минус, о чем уже говорилось: были бы на связи, глядишь, у нас бы язык появился. И мы бы знали, кто, где и почем. А сейчас едем наобум. Понимаете?
— Понимаю. А если б он говорить не стал?
— Шутите? У нас аж два медика в команде. Да и еще люди опытные есть. Соловьем бы запел. Что скажете, доктор?
— Скажу, что папаша Мюллер из берлинского гестапо говорил: «При применении допроса четвертой степени все говорят». Препятствием в получении информации может быть либо неопытность допрашивающего и применение недостаточных мер воздействия, либо полная неосведомленность допрашиваемого. В последнем варианте он все равно ответит на вопросы, но это будет совершенно ложной информацией и вызовет неправильные действия с потерей времени и сил.
— А как же герои, которые не выдали военной тайны? И всякие образцы несгибаемых революционеров?
— Как сказал Мюллер: «Либо допрашивали неумело, либо спрашивали не о том». Мы бы спрашивали о том, да и допрос бы вели соответственно. Куда б делся…
— Ну вы и шуткари… — Похоже, Семен Семеныч неприятно удивлен.
— Получается так. Цель оправдывает бомбы. Вы, к слову, не лучше.
— Это как же?
— Раненого добили, вместо того чтоб оказать помощь.
— Так эта сука по нас стреляла! Первой!
— Получается так, что мы не на Диком Западе. Это у мериканцев с детства вколочено: кто первым за оружие схватился, тот и виноват, того и повесить. Потому у них даже в политике за оружие схватиться вторым, а вот выстрелить — первым… Ваши же действия с точки зрения действующего на нашей территории права — явное превышение самообороны. И чисто умышленное убийство. Будете спорить?
— Нет. Не буду. Но пытать?
— Вопрос очень спорный. По-вашему, лучше вот так благородно въехать в огневой мешок? И потом болтаться на потрошильне? Или вы из тех, кто считает, что бешеных собак нельзя стрелять, а надо их кормить-поить, давать книжки читать и освобождать досрочно за образцовое поведение, чтоб они еще успели подушегубствовать?
— За какого вы меня, дурака, принимаете? Нет, конечно…
— Так чего спорим? Чем своих терять, лучше пойти на любые меры по отношению к противнику. Притормозите, «жип» отстал. Как дальше поедем?
— Можем аккуратно выбраться на нижнюю дорогу и по ней до АТЭП доберемся. По дороге можно будет глянуть, что на заправках творится. Между Знаменкой и Шуваловкой как раз две заправки ПТС стоят. Вот и посмотрим, кто тут верх держит.
— АТЭП — это что?
— Автотранспортное эксплуатационное предприятие. Мы там с Валерой работали.
— Что-нибудь есть интересное?
— Большегрузный транспорт. По нынешним временам не самое ценное. Ремонтное производство. Но мне интереснее то, что там наши семьи рядом. Лично для меня это и самое ценное, и самое интересное.
— У них как, все в порядке?
— Пока да, я им все время звонил.
— Тогда так и делаем…
Нижняя дорога совсем пустая, в отличие от Санкт-Петербургского шоссе, идущего параллельно и на возвышенности. Там-то много брошенных автомобилей.
Идем на приличной скорости, и я стараюсь снять все, что глазу видно.
Зомби попадаются всего два раза — у коттеджного поселка пузатый мужик в роскошной шелковой пижаме, с виду целый, и совершенно противоположная ему по всем статьям бабка в резиновых сапогах и облезшем лапсердаке. Эту грызли за лицо, кто — непонятно, потому как стоит посреди леска…
У деревни Шуваловка (это такой набор деревянного зодчества в русском стиле, даже с ладьей, а среди всей этой роскоши спрятан ресторанчик) безлюдно. Опять же высылается разведдозор со мною в хвосте. Вот тут Ильяс тихонько присвистывает: он первый засекает спрятанные около заправок бронетранспортеры. Так их не видно, но, когда покажут, гробовидные контуры выступают отчетливо.
— Ну ты глазастый!
— А то ж! Я ж не зря из семьи, где были амурчики!
— Какие это амурчики? С луками?
— Ага.
— Кончайте трепаться!
Такой возможный противник будет серьезной угрозой. Людей долго не удается засечь, наконец там проходят два человека — один в ментовской форме, другой штатский. У обоих что-то длинное в руках, но не «калаши».
— Итак, какие мысли?
— Мысли такие, что соваться под пулеметы как-то стремно. Если это свои — один коленкор, а если нет — то мы и вякнуть не успеем.
— Фифти-фифти.
— Пошли обратно…
Дмитрий все это время пытается шарить в эфире, но как-то нефертикуляписто это у него получается. Пока ничьих переговоров не поймал.
Быстро проводится блиц-опрос: соваться ли нам туда, где стоят БТР?
Результаты не удивляют — все единогласно решают этого не делать.
В скором времени, убедившись, что в АТЭП ворота настежь и никого нету, просачиваемся дальше вдоль забора.
— Тут завод, для рыбаков какую-то механику делали… А сейчас тут и мои. Выходим аккуратно, а то шарнут сгоряча…
Я почему-то ожидал, что домашние сидят в каком-то лодочном гараже, а они довольно комфортно разместились в домике не то сторожа, не то диспетчера. Видна пристань, причалы. Если это и не яхт-клуб, то что-то похожее. Подступы просматриваются и простреливаются. Но тут чисто — ни живых, ни мертвых.
На всякий пожарный выставляем часовых, после чего наконец происходит встреча. Нельзя сказать, что шибко радостная. Как-никак двое тяжелораненых — по одному в каждой семье. Поэтому радость быстро стихает, как только узнают о последних событиях.
Всего тут шесть человек: старушка, две женщины и трое детей — от девушки на выданье до погодков мальчишки и девчонки лет семи-восьми. Два ружья — у решительной на вид женщины, оказавшейся как раз Ларисой Ивановной, и у старушки. Держат уверенно — видно, что умеют с оружием обращаться.
— Ну и как вы тут жили?
— Как всегда, — фыркает Лариса Ивановна. — Куры не доены, кошки не стрижены, тараканы не кормлены, и щи пригорели…
— Собирайте вещи.
— Уже все с час как собрано. Как Миша с Валерой?
— Их оперируют. Пока сказать нечего. Надеюсь на хороший результат.
— Понятно. Ну здесь нам делать нечего. На какой машине поедем?
— Вон на той, видите — подгребают?
Хоть жена Семен Семеныча видывала виды, тут у нее брови становятся домиком, — похоже, не видала она «хивуса». Странно, — раз они тут обретаются, то наверняка лодка своя есть, должны бы встречаться.
— Так мы морем поплывем?
— Скорее полетите. Эта штука на подушке воздушной.
— Ой! Я бы лучше сушей.
— Лора, не дури. Пятнадцать минут — и все в Кронштадте. Там встретят.
— Я бы лучше сушей.
— Мишке сиделка не помешает. И детей сейчас по дорогам возить совсем ни к чему. Не валяй дурака.
— С кем поведешься, с тем и наберешься. Ладно, пошли за вещами…
Пока они разбираются с вещами, подхожу к Ильясу:
— Слушай, так что ты говорил насчет амуров?
— Так французы и прочие европейцы презрительно называли нашего брата, служившего в легкой иррегулярной кавалерии. У многих и впрямь луки были. Летом-то презрительно, а как побежали зимой из Москвы, роняя кал, так наши им и задали. Вот если был в Эрмитаже в Галерее восемьсот двенадцатого года, там есть портрет моего предка.
Начинаю судорожно перебирать в памяти портреты генералов, но че-то никого из иррегулярной кавалерии не вспоминаю.
— А где там?
— Стыдно не знать! Там две картины Петера Хесса. Вот на той, которая «Переправа через Березину», справа как раз мой предок. На лошади, красивый такой. У прабабки еще украшение было из какого-то золотого ордена — не то польского, не то французского… Оттуда привез. Много чего привез — разбогатели.
Смотрю на его невозмутимую физиономию и не могу понять, шутит или нет…
Через пятнадцать минут оба семейства грузятся в амфибию и вместе с кучей вещей и сварщиком усвистывают в направлении Кронштадта.
— Семен Семеныч, вы тоже могли бы поехать.
— Ага, а УАЗ я на кого оставлю?
— Ну так сейчас всяких машин можно добыть и поновее.
— А мне нужна не поновее, а моя. Едем?
— Едем. Что-то хотите сказать?
— Да, совсем перед этим Концом Света к нам приехала на мелкий ремонт фура с бананами. Фары у нее не работали. Я подумал, что бананы эти за неделю не испортились. Можно было бы фуру пригнать в Кронштадт, глядишь, и пригодилась бы. По всему судя, бананов мы теперь долго не увидим…
— Получается так…
— А разведать, что там на заводе, можно от Нойдорфа — подъехать да глянуть. С той же фуры далеко видно будет.
— А там эта громада сможет развернуться?
— Смотря кто за рулем будет.
— Если вы?
— Тогда без проблем.
— Пойдемте глянем.
Здоровенный американец с кабиной, в которой есть холодильник, спальня, телевизор и прочие навороты, так и стоит, как его поставили еще в мирное время.
Семен Семеныч хозяйственно осматривает, заводит. Фары действительно не включаются. Зато все остальное в порядке.
Мы в это время парами осматриваем предприятие — здесь стоит еще с десяток фур, но следов смертоубийства не видно. Похоже, народ просто разбежался. Везде видны следы поспешного бегства. Мертвяков тоже нет. Просто пусто.
— Не хочется все же туда идти полной колонной, еще и с грузовиком. Давайте лучше двумя УАЗами. И желательно не к главным воротам.
— Да не вопрос. Единственно, там через железную дорогу надо перебираться. На УАЗах это не проблема, а вот этот полупаркетник может и не перелезть.
— Это вы про «жип»?
— Про него, горемычного. Когда едем?
— А сейчас и едем. Чего ждать?
— Нечего ждать. Но может, тут чем-нибудь полезным разжиться можно? Наши пока тут нас будут ждать, глядишь, и сделали бы чего полезного.
— Можно солярку слить из всех фур. Вон там были пустые бочки и канистры. Замка я не вижу, так что взять да наливать…
И отлично.
Пара УАЗов осторожно пробираются по каким-то улочкам. Через рельсы мы перебрались не без трудностей, но достаточно просто.
Семен Семеныч напряженно мурлычет очередную песенку, которую я впервые в жизни слышу. Впрочем, она не более идиотская, чем современная эстрада… Даже, пожалуй, нравится больше.

Зелененький кузнечик чему-то очень рад,
Сидит себе на веточке коленками назад.

Нашел себе подружку, не девка — просто клад.
Такая же зеленая, коленками назад.

Ходил по ресторанам с ней, пил водку, лимонад
И время проводил он с ней коленками назад.

Потом сыграли свадебку четыре дня подряд,
Под «Горько!» целовались коленками назад.

А после этой свадебки, соседи говорят.
Все гости расползались коленками назад.

Потом на профсобрании об этом говорят:
Морально разложился он коленками назад.

— Вот, приехали. Что интересно, зомби не больше десяти видели. А вон тот забор — как раз ремонтный завод.
— А это что за одинаковые домишки? Коттеджный поселок?
— Ага, Нойдорф. Немцы построили для фольксдойчей. Для русских немцев.
— Симпатично.
— Ну что, полезли на крышу смотреть?
— Только лучше на ментовский…
— Ладно, понял.
Непонятно почему, но зомби тут мало. Нет, есть, конечно, и к нам направились несколько штук, но не то, что было в Кронштадте, и уж тем более не то, что в Питере.
Что непонятно, и живых тоже не видно.
Пока Ильяс отщелкивает идущих к нам мертвяков из бесшумки, Николаич осматривает территорию за забором.
— На кране наблюдатель, — говорит Ильяс, перезаряжая магазин.
— С чего взял?
— Блик видел. То ли бинокль, то ли очки. То ли стекло в кабине поднял.
— Ага, вижу. Доктор, залезайте. Снять на камеру нужно.
За забором рядами бронетехника. Но весьма убогая, ржавая и какая-то неухоженная. По-моему, частью и горелая. Мне видны БМП-1 и БТР-70 (а может, и другой цифири, не секу я в этом). Какие-то голубые контейнеры. Вдали опять же броня рядами, но не вижу, какая именно. Живых людей не заметно, однако наблюдатель смущает. Правда, может, это и обезумевший от голода и жажды крановщик, спасающийся там от толпящихся внизу зомби в спецовках и с гаечными ключами. А может, и представитель команды людоедов.
Может быть, и рабочий… Или из местных. Из окошек что-то никто тряпками не машет… В конце концов, разоруженная бронетехника все равно серьезная сила. Интересно, куда они складировали снятое вооружение? Тут, на заводе, или где-то в другом месте. Можно бы рискнуть и сунуться… Но как-то поневоле хочется, чтоб между мягким пузиком и возможной автоматной очередью было что-то вроде брони БРДМ… Похоже, что Николаич разделяет это мнение, потому как предложений устроить пешую прогулку не следует.
— Все сняли?
— Да, и круговую панораму тоже.
— Тогда так, проедем еще вперед, возьмем с другого ракурса, а то тут корпуса цехов загораживают. А потом за бананами…
Что и делаем. Мне кажется, что я увидел и бээрдэмки. Нет, конечно, землю есть не буду, но очень на них похоже. Хотя… хотя, может быть, и БТР… Далеко все же.
Также аккуратненько, не привлекая ничьего внимания, по пустым улочкам мимо какого-то неизвестного парка с громадным прудом утекаем обратно. Добираемся благополучно.
Там, откуда мы убыли, все в целом как и было, только у ворот валяется свежий упокоенный — легко одетый светловолосый парень. Надежда бдит, стоя на крыше фуры, а Саша с Димой и Серегой с пыхтением тартают бочку. Судя по скрежету, полную.
— Тут есть запасец соляры. Мы баки залили под завязку, а еще три бочки полных.
— Знаете, давайте-ка мы их припрячем. Потом, если тут будем, отыщем.
— Куда?
— А вот сюда, в хлам этот. И прикроем.
— Теперь как?
— Вы ж на КАД хотите?
— Ну да…
— Тогда по Волхонскому шоссе, как раз на развилку и выйдем.
— Какой порядок?
— Получается так, что лучше вперед пустить фуру.
— Ежели обстреляют, так пусть чужака первым?
— Нет. Все равно фуре придется спихивать с дороги машины. Сейчас мы вьюнами вились, а на шоссе, я думаю, еще гаже будет. Так уж лучше сразу дорогу расчищать. Если хотите, могу с вами поехать.
— Ладно, это я так, по-простому. Но от пары стрелков в кабине не отказался бы. Сеток-то у меня нет. И еще, за руль моего УАЗа посадите опытного водилу. Я серьезно.
— Разумеется. Вот Володя и поведет.
Выпадает ехать в американце мне и Саше. Мне, потому что сверху и без сеток снимать удобно, а Саша как-то отлично освоил это сатанинское устройство для связи и ловко с ним управляется. Да и в случае чего стрелять мы тоже можем — не как Андрей, но неплохо. За нами встает джип Семена Семеновича с Вовкой за рулем, следом ментовский с Дмитрием (награда нашла героя) и замыкающим — «жип широкий». Надежда уже освоила езду на этом агрегате, быстро мы все равно не помчим, так что должна справиться. Серега с пулеметом ей в компанию — и в случае чего прикроет огнем наши тылы. Вот так и трогаемся.
Ожидаю, что Семен Семеныч споет еще что-то, но ему не до песен — мы ныряем в узкие переулки, и меня в очередной раз удивляет, как можно мастерски управлять таким слонопотамом. Несколько раз американец притормаживает и нежно спихивает с дороги стоящие как попало авто. От таких нежных прикосновений легковушки отлетают прочь.
Ориентацию я потерял окончательно и, где мы болтаемся, представляю с трудом.
— Крутая все-таки у американцев техника, — говорю я.
— Это смотря какая и где. И в чем.
— Ну вот этот агрегат, например.
— Этому агрегату сто лет в обед. Крутизна в том, что бодаем без проблем?
— Ну да.
— Стальные бампера перестали выпускать уже лет двадцать пять. Теперь везде пластик. С пластиком я бы так себя не вел. А старушка со стальными зубами — самый таран.
— А пластик, чтоб дешевле?
— И дешевле. И менять часто. И получать деньги. Сейчас вообще вещи стараются делать хрупкими и недолговечными. Цивилизация потребления и огромных помоек. Читал раньше фантастику — рассказ о суде над мужиком, который нарушил закон и сделал себе тайно табуретку, которая даже за неделю не развалилась. Все общество было возмущено этим — нормальные-то табуретки через сутки распадались. Вот мы к этому и шли — одноразовая посуда, одноразовая мебель, одноразовые машины и одноразовая любовь…
— Да вы философ, Семен Семеныч!
— Так что еще дальнобойщику делать? Думать да песни петь. Иначе закемаришь с открытыми глазами и пойдешь в лучшем случае в кювет, а в худшем — на встречку…
— Ну так можно еще жевать чего… Тоже спать не дает.
— Ага, вот еду я сутки — и все это время жевать?
— Ну не все время… Можно периодически…
— Периодически — нужно, а не можно. Вот сейчас мы выкатимся к платформе Стрельна. Снимите что там.
Погромыхиваем на переезде — никак не могу опознать местность, а потом картинка словно поворачивается и встает прочно на место. Я никогда не проезжал с этой стороны и все видел только из окна электричек. А как только мы вышли в позицию, совпавшую с видом из окна — узнавание моментальное.
Снимать особенно нечего — платформа почти пустая. Десяток зомби стоят или слабо шевелятся. Один совершенно неожиданно сидит мирно на краю платформы, свесив ноги. И почему-то много всяких бумажек, оберток от пакетов и прочего мусора.
— Сейчас вывалимся на Волхонское шоссе, по нему прямо до КАДа доберемся.
— Что-то детей много попадается. Зомби с ранцами…
— Школа неподалеку. Видно, этим сильно не повезло. А еще вроде тут психи неподалеку были.
— М-да… С моей колокольни, зомби и так все сумасшедшие…
— Это да…
— А что вы насчет прозектора скажете?
— Тьфу, я его только забывать начал. Что говорить, не приведи господь с таким встречаться. Хуже медведицы с медвежатами… Везет нам пока, холодно у нас. Вот тем, кто на югах, не завидую. Мы еще можем успеть подготовиться. Вот что мне интересно: где наше руководство?
— А не все ли равно?
— То есть?
— Ну раз мы не видим никаких централизованных действий, значит, руководство либо погибло, либо свалило за рубеж, либо в бункере спряталось. Во всех трех случаях нам без разницы, где оно. А Волхонское шоссе скоро?
— Мы на нем. Как влево повернули, так и пошло.
— Действительно прямое. Притормозите! Это что, заправка была?
— Да. Только уже даже не дымится. Наверное, в первый день еще сгорела. Нам тут явно ловить нечего.
На всякий случай сам не знаю зачем снимаю напрочь сгоревшую заправку: несколько ржавых остовов выгоревших легковых машин, обугленные остовы магазинчика и навесов, мне даже кажется, что асфальт тут другой — тоже обгоревший…
— О, «калаш» валяется! — замечает Саша.
— Где? — резко тормозит Семен Семеныч.
— Да вон же, рядом со знаком на выезде. Зря тормозите — тоже сгоревший, одно железо. Закопченное.
— Жаль. «Калаш» по такому времени очень к месту.
— Так у вас же автомат неплохой?
— Это в смысле, что стоит как мой УАЗ? Я бы предпочел АКМ. С боеприпасом. Дробовик — из него по собакам стрелять хорошо.
— Привередливый вы, однако.
— Не привередливый, а практичный.
— Из «калаша» зато по собакам сложнее попасть.
— Это смотря кому. Меня больше пугают живые людоеды и прозекторы переродившиеся…
Некоторое время пилим по прямому как стрела шоссе. Снимать нечего, но как-то неуютно — поля вокруг, едем как муха на скатерти. Впереди появляются домики и коттеджи.
— Володарское. А вот что там за толпа на обочине?
— Сейчас приближу, гляну. Мертвяки. Жрут чего-то.
— Что-то их до хрена.
— Да, человек с полсотни.
— Не человек, доктор. Уже не человек.
— Ну да… Но если я правильно понимаю, там жратвы много, раз им всем усесться есть где. Давайте потихоньку.
— Это зачем? Я и так отлично вижу, что здесь кого-то расстреляли. И автомобилей стоит на обочине много. И тоже в дырках. Опять наши знакомые?
— Вы о ком?
— Да о любителях шашлычков.
— Николаич спрашивает: «Чего встали?» — Это Саша слушает, что ему в рацию говорят.
— Да какое-то место стремное.
— Николаич говорит, что на засаду похоже.
— Да сами видим. Только гнездышко пустое. Они тут раньше были.
— Кто — они?
— Не знаю. Кто автомобили останавливал. К слову, вон там еще трупы валяются.
— Где?
— В проулке и вдоль забора.
— И с другой стороны вон тоже.
— А я б сказал, что это упокоенные лежат.
— С чего бы?
— Грязные и объеденные. И на них неупокоенные внимания не обращают — жрут тех, кто в кювете.
— И то верно.
— Николаич предлагает отъехать метров на пятьдесят.
— Принято.
Через пятьдесят метров встаем и совещаемся, не покидая машин. Не факт, что здесь хамили наши знакомцы. Тут машины припаркованы аккуратно к обочине. Опять же перекресток. Значит, их аккуратно тормозили. Правда, Дима уверен, что машины обнесены, да и стоят сугубо бесполезные в такой момент легковушки. Почему обнесены? Так признаков много. Видно, что в одной тачке из-под капота торчит провод от аккумулятора. В другой неплотно закрыт багажник. Открыты двери. Валяются какие-то явно бывшие в салоне и багажниках вещицы. Короче, Дима-опер зуб готов дать…
Николаич решается на достаточно рискованную эскападу. Он идет вперед, как головной дозор. Мы тянемся сзади — в полукилометре. Если он натыкается на тех, кто тут фильтровал беженцев, то мы подтягиваемся и берем их на мушку, для чего Ильяс и Серега заберутся на фуру. Связь сейчас держим постоянно.
Решение Николаича никак не приятно. Но ехать надо, и колонной переть просто опасно. Может быть, в канаве валяются ограбленные беженцы. А может, и наши знакомцы-людоеды. Ильяс утверждает, что на дороге были гильзы от охотничьих ружей. Ну глаз у него — ватерпас…
Катим, глядя во все глаза. Но пока пейзаж за окнами совершенно привычный — домики, из которых не вьется печной дымок, бестолково торчащие на улочках мертвяки, садоводческие хибарки. И никаких признаков жизни. Автомобилей тоже немного — частью в кюветах…
Мимо тянутся заборы здоровенных гаражных кооперативов. Ворота заперты, на наш шум никто не высовывается.
— Есть контакт! — Саша передает то, что ему говорит Николаич. — Трое мужиков перекрыли дорогу автомобилем. Показывают остановиться и выйти из машины. Николаич сейчас выйдет, но требует поддержку. Принимаем огневиков!
Из подскочившего к нам под бок «жипа» выпрыгивает Серега и шустро вскарабкивается на крышу фуры. Более степенный обычно Ильяс подбегает вприпрыжку, сует свесившемуся сверху Сергею свою «светку» и тоже вскарабкивается наверх, прогремев ботинками по крыльям, капоту и крыше кабины.
Семен Семеныч трогает так мягко, что впору вспомнить отправление экспресса «Красная Москва». Оба джипа тем временем шустро укатывают вперед.
— Николаич требует поторопиться — там сейчас горячеет!
Американец прибавляет скорости, но опять же очень мягко, чтоб, не ровен час, не уронить лежащих на крыше стрелков.
— Ильяс цель видит! Еще сто метров — и встаем!
— Что за цель?
— Трое мужиков в дурацких желтых жилетах, дорога ими перекрыта.
Так же мягко фура тормозит.
— К машине! — И мы с Сашей выкатываемся из кабины.
— Кто там?
— Не знаю! В Горелове было военное училище, внутряки и здоровенная зона…

При ближайшем рассмотрении оказывается, что к перечисленным категориям мужики не относятся. Обычные штатские, причем сильно напуганные. Вооружены в общем слабо — два охотничьих ружья и мосинский карабин. Зачем-то напялили на себя флюоресцирующие жилеты, такие вроде гаишники надевали — ядовито-химического зелено-желтого цвета. Дорога перекрыта и вовсе диковинным самоваром — ГАЗ-21, она же «Волга».
Впрочем, мужики хотя и дрейфят, но пытаются бодриться. Ситуация похожа на голливудский боевик, где главные герои стоят врастопыр и почему-то не хватаются за оружие. Ну старанием Николаича с амерами все ясно — дуэли дозволялись, но схватившегося за оружие первым считали априори виноватым и частенько линчевали. У нас тут все чуток иначе — за оружие уже схватились и держат друг друга на мушке.
Мы с Сашей становимся еще более неприятным сюрпризом, выкатившись сбоку — им во фланг. Наверное, это выглядит частью отработанного хитрого плана, хотя на самом деле мы просто старались держаться поближе к канаве и подальше от гаражного кооператива. Так по придорожной канаве и выкатились. То, что у нас сбоку открытое поле, как-то успокаивает больше, чем бетонная стена… Во всяком случае, неожиданностей меньше.
— Повторяю, — говорит Николаич достаточно спокойно, увидев, как задергались ребята в жилетках. — Вы имеете дело с мобильной группой разведки гарнизона города Кронштадта. Во избежание печальных инцидентов предлагаю убрать оружие в положение «на ремень». Также рекомендую представиться и объяснить причину перекрытия дороги.
— Шустрые какие, — огрызается тот, у которого карабин. — Мы оружие за спину, а вы нас продырявите!
— Еще раз повторяю: в настоящий момент вы находитесь под прицелом у грамотного снайпера и пулеметчика, это не считая нас. Если бы нашей целью было ликвидировать вас, вас давно бы пристрелили. Без потерь, издалека. Долго испытывать наше терпение не рекомендую, мы только что ликвидировали бандформирование типа вашего и потому не настроены на долгие разговоры. Ваше положение хуже архиерейского, потому как с другого конца Володарки видны явные следы чьей-то засады и мародерства. Возможно, ваших же рук дело. Кроме того, у нас сегодня еще запланированы несколько пунктов разведывания. Короче, либо стволы за спину, либо мы едем дальше без разбирательств, убрав помеху в вашем лице. К слову, все наши разговоры уже известны штабу гарнизона, так что и с этой стороны у вас при любом раскладе будут неприятности.
— Мы не бандиты, — вякает стоящий слева жилет. — А вы хрен знает кто. Сказать-то можно что угодно. Если гарнизон — что это у вас одежа разномастная?
— По вашему мнению, мы тут должны клешами мести? — спрашивает Николаич.
— Тогда документы представьте!
— Вы что, серьезно? — удивляется Дима. — И какие документы вас устроят?
Теперь очередь озадачиваться мужикам в жилетах.
— Старшой! — неожиданно окликает Саша. — Да проще этих мудаков положить, чем убеждать. Мы и так график не выдерживаем!
— Отставить! Живых и так мало! — рявкает Николаич.
— Так какие документы вы хотите от нас? А главное — какие в ответ можете представить вы? — опять спрашивает опер, грамотно прикрывшийся дверцей УАЗа.
— Ладно, — сдается тот, что с карабином. — А как вы докажете, что у вас снайпер?
— Прострелить тебе голову? — ласково спрашивает Николаич.
Сзади, от фуры, очень к месту бахает приглушенный выстрел.
— Что там у вас? — спрашивает по рации Николаич. Выслушав ответ, информирует: — Зомби подошел, упокоили.
— Хорошо, раз так обстоит дело, со снайпером, — уберем оружие. Только вы первые. У вас же снайпер!
— Лады. — И в рацию: — Мы здесь убираем оружие, внимание — пока собеседники свое не уберут!
Повинуясь знаку Николаича, берем оружие «на ремень».
Немного помедлив, то же делают и жилеты.
Николаич с опером подходят к ним.
Мы с Сашей поворачиваемся спинами друг к другу — он по-прежнему контролирует жилетов сбоку, а я уже на автомате прикрываю тылы. Правда, слышно все отлично, а еще замечаю, что Николаич и Дима стоят так, чтоб не перекрыть линию стрельбы ни нашим на фуре, ни нам с Сашей.
— Итак, вы кто?
— Отряд самообороны гаражного кооператива!
— Сильно. А зачем дорогу перекрыли?
— Ну эта… проверять, кто тут мимо нас едет.
— И кто мимо вас едет?
— Да вот хоть и вы…
— Мутное какое-то объяснение. А жилеты эти зачем?
— Это после того, как с зомби в гаражах возились. Одного нашего подстрелили случайно, сумрачно было — за зомби приняли. Вот и надели, чтоб своих видеть.
— А кто подстрелил?
— Да сами и подстрелили… Кому же еще.
— Старшой! Тут какие-то невнятные покойники! — Это Надежда с той стороны дороги.
— В смысле?
— В смысле и здесь на расстрел похоже.
— Ваших рук дело?
— Н-нет… Мы никого живых не убивали… Ну кроме того, нашего… Эти здесь уже лежали, когда мы из гаража осмелились вылезти.
— А долго собирались?
— Сегодня впервые. Еда у нас кончается. Думали разжиться.
— Ну-ну… Дима, что скажешь?
— Очень не хочется, но можно провести по усеченной программе следственно-розыскные мероприятия. А доктор обеспечит судмедэкспертизу… Еще нужна пара понятых. Если эти из самообороны не при делах — одно дело, если разбойничают — другое.
— Сколько времени займет?
— А это как доктор ковыряться будет. Протокол не ведем?
— Не ведем. Доктор, сколько времени понадобится и что сможете определить?
— Прижизненность ранений и причину смерти, также калибр, если огнестрелом пользовались. Ну если в темпе, то минут пятнадцать.
— Давайте. — И тут Николаич ловко берет на мушку одного из самооборонцев. Стоявший рядом Вовка так же моментально тычет стволом ППС в ребра другому. Я не успеваю открыть и закрыть рот, а уже все трое в жилетах обезоружены, и Дима ловко охлопывает их в поисках дополнительного оружия.
Надя одобрительно на это смотрит. Оставив под присмотром Николаича и Вовки задержанных, выдвигаемся к ней. Она стоит рядом с тремя лежащими рядком трупами. Все трое — молодые ребята, одеты в гражданскую одежду, но коротко стриженные головы заставляют думать о военнослужащих. Дмитрий бурчит под нос:

Мы с Тамарой ходим парой,
Понятые мы с Тамарой.

Потом смотрит на нас с Надей и бухтит:
— Не топчитесь на участке местности, где произошло событие, в отношении которого имеются данные о возможном наличии в нем признаков преступления.
— Шутишь? — недоуменно спрашивает Надежда.
— Статическая стадия осмотра заключается в изучении обстановки места происшествия без нарушения ее первоначального состояния. Так положено. Начнете топтаться — исказите картину.
— Нет, это он не шутит, он это серьезно, — озадаченно заключает медсестра. И смотрит на описывающего круги по спирали мента с некоторым суеверным уважением.
— Сильное колдовство, — отвечаю я ей. Пару раз я присутствовал на подобных мероприятиях, поэтому не удивляюсь.
На одном из них была пьяная драка и уже все виновные были задержаны. Место, где до начала драки участнички играли в домино и «совместно распивали спиртные напитки» (как суконным языком протокола именовалось это веселое действо) и где, нелепо свисая через лавку головой под стол (к валявшимся там костяшкам домино, стакану и почему-то вилке), лежал уже холодный пострадавший, никак не охранялось. Менты вели себя довольно легкомысленно и уж никак не напоминали священнодействующего Дмитрия. Тогда видно было, что действуют работнички проформы ради.
А на втором месте преступления, там да, на меня рявкнули сразу с двух сторон — и следак, и мой же собственный учитель, стоило мне только начать движение в сторону тела. Там видно было, что следователи и ходят осторожно, и изучают все внимательно, и не перешучиваются, и вообще — работают. Я-то хотел, как учил меня мой же стоявший рядом профессор, проверить, — может быть, жертва еще жива. Но школьница была мертва — те же менты это уже проверили. Да и сложно было девчонке выжить, когда ее изнасиловал, задушил, а потом, уже в мертвую, забил два кола некий сукин сын.
Потом как-то я встретился с тем самым следаком. Поговорили о том о сем — следак уже работал охранником, слиняв из добиваемой правозащечниками милиции, и время потрепаться у него было. Сукина сына взяли. Оказалось, что за ним был шлейф аналогичных преступлений — доказано было еще три подобных эпизода. А потом оказалось, что он, горемыка этакая, невменяем и его, несчастного, надо лечить, холить и лелеять, а не сажать, и уж тем более никак не стрелять. Рассказывая это, следак аккуратно переместился ближе к урне и несколько раз ожесточенно плюнул в нее, чтоб не пачкать пол.
— Ну может, его там залечат, — безнадежно протянул я.
— Ага… Как Джумагалиева. Помнишь такого людоеда?
— Помню.
— Так вот, полечили полгодика и выпустили. И хрен знает где он сейчас шляется. И таких примеров десятки, если не сотни. Я сейчас одного бы хотел…
— Чего?
— Чтоб все эти упыри девчонок ели не у простых людей, а у правозащитников. Это бы здорово либералам мозги прочистило. Я уже увольнялся, когда приехала куча референтов — у столпа нашего правозащитного движения кошелек подрезал кто-то. Сумма смешная, всего шесть тонн зеленых на карманные расходы. Но жалко ему ее до слез и рези в животе. И вопиет о мщении наглым ворам, вплоть до пожизненного! Даже работать не может, по причине чего правозащитная деятельность в опасности! А у меня на руках четыре свежие мокрухи и еще разной дряни такого же уровня куча. Сейф не закрыть.
— И? Нашел?
— Увы, увы… Такая жалость… Не оправдал надежд нашей правозащитной общественности. Да мне и плевать — я ж увольнялся. Хоть напоследок удовольствие получил. Он ведь ко мне прискакал собственной персоной — показания давать и торопить, очень уж ему денежек было жалко! Даже важнейшие задачи защиты маньяков и садистов отставил в сторону… Ребята спецом пришли послушать. Я был великолепен — после разговора со мной столп аж кипятком брызгал. Уверен, во всех интервью теперь рассказывает, какие идиоты милиционеры у нас работают… Ладно, поболтали, и хватит.
Следак ушел, наверно, пора было делать обход. А может, я ему душу растревожил…
Хорошо мы тогда поговорили. Потом, сколько там ни ходил, другие охранники дежурили, а мой знакомец вроде уволился и уехал… Хороший был мужик, толковый…
— Доктор! Я закончил.
Что-то я замечтался. Опер уже со статикой закончил, теперь, как это у них называется, динамическая стадия осмотра. То есть теперь ворочаем тела и смотрим, нарушая первоначальную обстановку.
Ну по первоначальному положению тел я бы сказал, что их поставили на колени и расстреляли очередями в спину. Лежат ничком, руки поджаты под грудь, ноги вытянуты. Мертвы несомненно и всяко уже больше суток. По трупным пятнам судя, тела не перемещались. Так что, похоже, все здесь и произошло.
Одежда у всех троих имеет следы огнестрельных попаданий — рваная на спине, запачкана кровью.
Дмитрий начинает ворочать окоченевшие тела. В ложе трупов на слежавшемся снегу полно кровищи. Две важные детали (одну замечаю сам): это связанные в запястьях каким-то шнурком руки у всех троих и кляпы во рту (на это указал Дмитрий).
Вообще-то ковыряться в ранах на месте запрещено. Но совместно с опером решаем, что все равно то, что мы делаем, — жалкое подобие с кучей нарушений, и я одноразовым скальпелем тут же на месте делаю крестовидный надрез на коротко стриженной голове: парней добили выстрелами в головы, а пуля, пробивая кость, оставляет обычно внятное входное отверстие, по которому можно понять, какой калибр был у пули.
Ну вот, после отсепарирования кожно-мышечного лоскута видна отчетливая круглая дырочка в желтоватой кости. Зову опера, но он машет рукой: продолжай, дескать. Копается в снегу неподалеку.
У всех троих дырочки одинаковые.
И у всех головы пробиты навылет.
Надо бы покопаться — в мерзлой земле пули недалеко ушли.
Но опер уже тащит что-то на ладони.
Две пистолетные пули от «Макарова». Ну во всяком случае, я так думаю, хотя, признаться, баллистический эксперт я никакой… Впрочем, пулька в 7,62 мм входит в пулевое отверстие с люфтом — значит, калибр был больше, это-то и мне понятно.
— Картина ясна в целом?
— Карманы проверил?
— Проверил. Только там кто-то до нас все выгреб. И никаких жетонов на шее…
— Возвращаемся?
— Возвращаемся…

Докладываем коротенько, несколько стыдясь такого куцего осмотра, что парней кто-то связал и принудил к молчанию. После чего расстрелял здесь, поставив на колени и добив выстрелами в голову. Дима нашел девятнадцать гильз от ПМ и четырнадцать — от ПММ, но сразу признался, что не ручается за количество выстрелов, поиск был поверхностным.
Николаич, учтя то, что оружие у жилетников другого калибра и неавтоматическое, возвращает им отобранное оружие. Напряжение несколько спадает, хотя Дмитрий бурчит, что эти пистолеты или, скорее, пистолеты-пулеметы могут быть и у другой смены самооборонщиков, а проверять гаражи (а их тут сотни) у нас времени нету.
Жратвы, чтобы поделиться с засевшими в гаражах (а их там оказывается около шестидесяти человек), у нас нет. Оставляем им несколько коробок с бананами, даем номера телефонов в крепости и Кронштадте.
Один из них — тот, что с карабином, — просит взять его с собой. Он пристроится в конце колонны и под нашим прикрытием доберется до Кронштадта. Николаич спрашивает:
— Один поедешь или с семьей?
— С семьей, конечно. Здесь сидеть без толку.
— По профессии кто?
— Ветеринар.
— Оружие свое? Стрелять умеешь?
— Да. И вот этот «бок» тоже мой.
— А звать как?
— Олег Бистрем.
— Бистрем — это фамилия?
— Да. Мой дальний предок был адъютантом у коменданта Нарвы генерала Горна.
— Это что, при Петре Первом?
— Совершенно верно.
— Хренасе, извините за мой грубый французский…
— Что поделать. Я ж себе фамилию не выбирал.
— Ладно, давай быстро собирай свою семью и догоняй. Мы сейчас вперед продвинемся, там встанем. Это что впереди?
— Справа домостроительный комбинат, слева — таможенники сидели. Терминал у них там, — подсказывает тот, у которого в руке бистремовский «бок».
— У меня жена и три дочки. Если вы ничего не найдете у терминала, где будет следующая остановка?
— У развязки КАД. Мы понимаем, что четырем женщинам собраться дня мало, но ждать долго не сможем. Так что придется вам свою шведскую флегматичность побороть.
— Поборем. Вы свой телефон дадите?
— Записывай. И свой номер оставь. Мало ли, жена воспротивится поездке.
— У меня правильно воспитанная жена.
— Ну-ну…
Беглый осмотр ДСК ничего интересного не дает — разве что потом тут можно чего-нибудь надыбать для стройки или укреплений. Ворота настежь, на территории несколько унылых зомби.
А вот напротив, где терминал таможни, там, видно, было веселье. Прямо в воротах намертво склещились две фуры, мятым железом забив проезд наглухо. Выскакивая наружу, никто не уступил. И завязли оба. В кабине одной из фур все еще сидит водитель. Совершенно неподвижно.
— М-да, такой тут был порядок всегда, — замечает Семен Семеныч.
— А чего здесь может быть интересного? — спрашивает практично настроенный Саша.
— Да что угодно, смотря что везли в тот день через пост. Может, детали к синхрофазотрону, а может, фургоны с марципаном. Поди угадай. Но, как помню, у них десятка три-четыре фур, большей частью груженных под завязку, всегда на территории стояло. Мы уже проехали — там тоже склады были.
— Это где куча разношерстных пакгаузов за забором?
— Они самые. Что встали? Как там рация?
— Рация предлагает доктору забраться на крышу фуры и снять на камеру нечто за забором.
— А они прикроют, пока я тут ползать буду?
— Уже прикрывают.
Делать нечего, надо лезть. Лезу.
За аккуратным забором аккуратные домики. Вижу явно административный корпус и вроде как складские ангары. На территории хаос, машины — и легковые, и фуры — стоят в сильном беспорядке. Почему-то раскидано много картонных коробок непонятно с чем. Скорее всего, вывалились из какой-то фуры. Тут же толкутся зомби. Их довольно много — голов двадцать в поле зрения. Парочка из них в рваной таможенной униформе. Признаков живых не обнаруживаю. Сняв все панорамно и не торопясь, поскорее лезу в теплую кабину.
— Ну как и что?
— Хаос. Живых не видал. Фуры есть.
— Ладно, двигаем дальше.

У въезда на КАД брошенных автомобилей, спихнутых с дороги, битых, горелых, масса. Но похоже, что через эту автопомойку прошел кто-то серьезный — проход пробит, аккурат нам проехать.
Место безлюдное, лишь трое зомби видны.
Николаич предлагает свернуть влево. Я вижу там огромный новодельный гипермаркет, вот только странной окраски — ранее не попадались такие. На здоровенной парковке всего два авто и несколько (не больше пяти) неподвижных человеческих фигур. Непонятно, что это за магазин такой…
— А что это там слева за магазин?
— Этот? — Семен Семеныч показывает пальцем на непонятный гипермаркет. — Это «Зеленая страна» — все для огородников и садоводов. Только почему слева? Он от нас вообще-то справа.
— Черт… И верно. То есть мы не туда едем?
— Не туда. Хотя… Александер! Свяжись с командиром. Доктор хорошую мысль подал.
— Ничего я не подавал, я вообще мыслить не умею… Если б я мыслил, я бы здесь не сидел, — начинаю отбрехиваться я от незаслуженного почета.
— Николаич спрашивает, а что мы там забыли. Нам полезнее осмотреть, что у «Ленты» творится, да там же еще и заправки, и авторемонт…
— В «Зеленой стране» есть рассада, семена, удобрения, инструменты и прочее. Сейчас весна, картошку из Белоруссии не привезешь. Огороды, вероятно, самим придется разводить, если свежих овощей или клубники хочется. Кроме того, там было кафе, а в кафе должна быть еда. Автомобилей на стоянке нет, бывших посетителей тоже нет, — значит, внутри там негусто зомбаков. Но меня больше всего интересует сетка, там ее полно было.
— А сетку-то там зачем продают?
— Для садоводов и огородников. Огороды и сады огораживать. Сейчас нам много чего огораживать надо будет. Вот кабину бы сеткой прикрыть.
— Да, кофейку свежесваренного я бы выпил… С пирожком… Или двумя.
Саша докладывает все Николаичу. После короткой паузы получаем приказ выдвинуться на парковку огородного гипермаркета, а Саше поручается отзвониться этому, как его, Шлиппенбаху… Который нас догнать должен.
Паркуемся так, чтоб с фуры можно было на крышу залезть. Серега осторожно перебирается туда, следом за ним Ильяс. Идут аккуратно и осторожно — до центрального корпуса, он похож на громадную оранжерею и богато остеклен. Вблизи, к слову, это сооружение в целом впечатляет, потому как громадное — гектара полтора, не меньше…
— Внутри чисто, никого не видим. Зелени много, это есть. Людей не обнаружили.
— Войти там можно?
— Сейчас, тут вроде что-то на фрамугу похожее… Ага, можно войти!
— Тогда погодите прыгать, Дима с веревкой к вам пошел.
Мы тоже выходим из кабины. Семен Семеныч тут же пробует свой пистолет, свалив трех стоявших рядом зомби пятью выстрелами. Ничего так мужик стреляет…
— Левее надо целить, — замечает он, набивая магазин.
— И пистолет лучше сразу полной обоймой зарядить, — вскользь замечает подошедший с Надеждой Николаич.
Несколько неожиданно для нас открывается входная дверь, неподалеку от которой мы и стоим… Открывший дверь опер явно озадачен:
— Закрыто изнутри было. Так что, может, мы и не одни. Поглядывать надо.
— По нынешним временам всю дорогу поглядывать надо, — отвечает Надежда.
Убедившись, что Дмитрий дошел до двери, Ильяс присоединяется к Сереге, удобно пристроившемуся на крыше.
— Володя, Надя, останьтесь у машин!
— Ладно.
— Остальным — цепью, аккуратно, под стеллажи посматриваем. Доктор, не спим: коли камеру в руку взяли — сняли все, что видим.
— И растения?
— И их. Черт его знает, что понадобится. Не расстегиваться! Сам вижу, что здесь тепло. Но пока не расслабляемся, лучше попотеть. Кто его знает, что тут за комиссия по встрече.
Снимаю по возможности так, чтобы потом можно было разобрать все в деталях. В гипермаркете тепло, света много. Я замечаю, что горят лампы. Пахнет землей и свежей зеленью…
Потихоньку продвигаемся из зала в зал. Зелень, рассада, горшки, кашпо, саженцы, удобрения… На мой вкус, кроме рассады клубники и саженцев яблонь, ничего толкового здесь нет.
— Я ж говорю, тут кто-то живой есть, — уверенно говорит Дмитрий.
А я открываю рот довольно неприлично.
Совершенно неожиданно для огородного магазина оказывается, что сразу за всякой халтурой в виде скульптур для сада, сделанных достаточно аляповато, открывается здоровенный отсек с аквариумами.
— Ну рыбки-то хоть и живые, но им вроде не по чину, чтоб ты так о них говорил.
— А я не про рыбу. Аквариумы в полном порядке, зелень в полном порядке. Значит, за ними всю неделю кто-то ухаживает.
— Зомби-вегетарианец?
— Это вряд ли. Скорее кто-то из сотрудников.
— Эй, тут крысаки! — окликает Саша. Он с краю в цепочке и что-то там усмотрел. — И кролики!
Если при слове «крысаки» мы все ощетинились, то «кролики» как-то сразу успокаивают. Оказывается, рядом с аквариумами (я как раз снимаю здоровенный стеклянный куб, в котором переливается, проплывая, стая крупных рыбешек, похожих по абрису на пираний) еще и отдел с животными. Лошадей там, правда, нет, что вполне было бы в духе сада-огорода, но зато есть самые разношерстные крысы-мыши, шустрые пасюки, меланхоличные белые, четыре здоровенных кролика, сидящих по одиночке в своих плексигласовых клетях, черепахи, еще какая-то живность.
— Дмитрий прав. Крысы без воды дохнут за сутки. А поилки у них полные. Явно недавно заливали. И животные все сытые и спокойные. Вон у кроликов сено в подстилке. Эти соломорезки за неделю бы все подчистили. Жрут они много и все время.
— И попугаи тоже в порядке.
— Отлично. Значит, кроме ветеринара и дальнобоя мы сегодня еще и ботаников найдем. Ищем аккуратно и не расслабляемся. Нечего на попугаев пялиться.
В ответ на слова Николаича из угла доносится отчетливый ехидный хохоток. Или хихиканье. Старшой хмурится, и мы двигаемся туда. Очень быстро становится ясно, что человек там усидеть не может. Вместо человека находим десяток каких-то грызунов. Я лично таких первый раз вижу. Один сидит у переднего стекла — и нагло хихикает.
— Пакость крысомордая, — в сердцах говорит Николаич.
— Дегу, — читаю я на этикетке.

Художник был, Эдгар Дега.
Ходил он часто на бега.
Как приходил он на бега,
Кричали все: — Дега, Дега! —

неожиданно даже для самого себя выдает Семен Семеныч.
— Это кто такие стихи придумал?
— Поэт Антон Чеботарев.
— М-да, поэтов развелось… А грызуны — это хорошо. Посмотрю я на тебя, хохотун, когда к Кабановой попадешь, — мстительно говорит Николаич.
Оказывается, мы прошли половину магазина и, выйдя из прохода, видим, что еще идти и идти. Зато находим кафе. Стойка, к слову, совершенно пустая — никаких зачерствевших булок и засохших салатов.
— Ну вот, по кофейку — и перекур.
— Ага. Доктор, если мы опоздаем на семинар, это очень катастрофично?
— Не знаю, смотря о чем говорить будут.
— Получается так, что не опоздаем, тут беспокоиться не о чем. Кронштадт сообщил, что часа на два научная деятельность задержится. К ним прибыли две большие партии раненых, и там работы теперь медикам непочатый край. Много тяжелых.
— Это они что, о наших? — встревоженно спрашивает Семен Семеныч.
— Не, наши прибыли еще до того пожара в борделе, с ними-то как раз все в порядке. Куча раненых с зачистки дома в Кронштадте — нарвались на метаморфа, судя по всему. Да и крепость удружила — эти придурковатые смельчаки в зоопарке что-то такое учудили, что вернулась половина, причем драная. Тех, кто с укусами, Кронштадт отказался принимать, оставили на карантине, а остальных раненых эмчеэсовцы свезли.
— Ну как Михайлов и говорил…
— Получается так.
Семен Семеныча явственно передергивает.
— Что?
— Прозектора упокоенного вспомнил. Братец докторский, когда его вскрывал, все время чертыхался. Видок-то был тот еще, хорошо, по морозцу его утомили. А в тепле представляю, что он мог наворочать.
— Зубы?
— И зубы. И когти. Самые настоящие — на манер кошачьих причем, кривенькие.
— Что, и втягивались?
— Насчет «втягивались» врать не буду, но не как у собаки. Острые и кривые.
— М-да…
— У покойников, к слову, ногти еще неделю растут. И волосы.
— А у морфов копи…
— Ладно, поговорили, и хватит. Кофе выпить и впрямь неплохо. Я с Семен Семенычем гляну, что там на кухне. А вы пока покричите, может, кто и отзовется. Живые тут точно есть или до недавнего времени были. Если сами не вылезут — их дела. Вылезут — поговорим. Сетку присмотрели? Еще чего хорошего?
— И сетку, и инструменты. Ну и, раз вы говорите, что грызуны нужны, то и их тоже.
— Получается так. Ну пошли.
Орем недолго. Минут через десять Николаич с напарником вытаскивают весьма приличный набор всяких пирожков, разогретых в микроволновке. На кухне оказалось довольно много продуктов, в основном готовых — только разогреть. Находится кофе и чай — причем отдельно Николаич отмечает, что вода была уже горячей.
Площадка кафе квадратная, окружена всякой зеленью в кадках, — в общем, если абстрагироваться от реалий, можно представить, что сидишь этак где-то в кафешке на пляже Рио-де-Жанейро… Или Буэнос-Айреса…
Но от реалий никуда не денешься, потому садимся в центре площадки, чтоб держать окрестности под присмотром.
Чуждый излишествам, Николаич подогрел каждому по три пирожка — довольно оригинальных на вид. Во время еды оказывается, что тот, который длинный, — это с ветчиной, а два квадратных — с сыром.
— На кофе не налегайте, — деликатно замечает Семен Семеныч, — нет у них тут куда посетителям гадить. А в горшки как-то невежливо.
— Как — нет?
— Ну так вот, нет здесь туалетов.
— Ну а местное-то чудище как же?
— Это которое?
— Да то, что тут все в порядке содержит. Похоже ведь на сказку, как в «Аленьком цветочке»: все в порядке, еда, питье, а кто все это делает — неведомо… Вот, кстати, и аленькие цветочки. — Саша невоспитанно показывает пальцем в кучу цветущих кактусов.
— А вот и чудище обнаружилось, — тихо говорит Дима, глядя за спину Николаичу.
Чудищем оказывается вовсе не принц, а молодой парень в одежке сотрудника этого гипермаркета — с белой кляксой, которая, по мнению рисовавшего эмблему дизайнера, олицетворяет ромашку.
Парень сторожко подходит к нам. В руках ничего не держит.
— Здравствуйте…
— И вам не болеть.
— Чем обязаны визитом?
— Весна! Время посадок, и каждый садовод должен посетить наш гипермаркет! — несколько перевирая рекламный листок на входе, отвечает Семен Семеныч.
— Понятно. А где вы разжились оружием?
— Выдали в Кронштадте как группе разведки.
— А лишних единиц у вас не найдется? Знаете, кассирши у нас сейчас в краткосрочном отпуске, вопрос денежного обращения непонятен, придется прибегнуть к бартеру, нас бы вполне устроило оружие.
— Не опасаетесь, что по нынешнему странному времени могут заплатить, несколько превратно поняв, пулями? — Черт меня за язык дернул.
— Опасаюсь. Но кто не рискует, тот не пьет. И не ест, — довольно спокойно отвечает напрягшийся парень.
— Получается так, что мы подумаем на эту тему. С другой стороны, а стоит ли вам тут оставаться? Еды у вас осталось немного. В любой момент отключатся вода и электричество. И что дальше? Не лучше ли вместе с нами в Кронштадт податься? Город уцелел, контролируется моряками. А здесь, знаете ли, как-то мне бы лично неуютно было оставаться.
— Что, плохо все снаружи?
— Да, в общем плохо. И дело даже не в зомби.
— Человеческая натура?
— Она самая. К слову, у вас тут, судя по всему, все спокойно?
— Да. Только снаружи, в открытом отсеке с хвойными, зомби. И на парковке их несколько было.
Рация Николаича начинает подавать признаки жизни, и искаженный, но узнаваемый голос Ильяса докладывает, что со стороны гаражей к нам двигаются три легковушки.
— Левенгаупт с фамилией?
— Непонятно. Но людей больше, чем четверо. Скорее дюжина.
— Ясно, идем к вам.
Быстро подхватываемся и вслед за шустро побежавшим к выходу Семен Семенычем проскакиваем вторую половину маркета. Отстаю от остальных, снимая залы. Засекаю еще какие-то печки, магазинчик с бутылками — квас, газировки, мед, какие-то сувениры и банные веники. Мебель, кассы — и выход.
Успеваем практически одновременно с этими автомобилями. Рассредоточиваемся, но открывать огонь не по кому — из головной неспешно выбирается Бистрем с карабином, закидывает его на плечо, подходит к нам:
— За мной увязалось еще две машины. В средней — нормальные люди. За тех, кто на «девятке», ручаться не могу. И он без башни, и она без тормозов.
Девятка действительно привлекает внимание. Оттюнингована в стиле «мечта негра-сутенера», так же озвучена — если верить ушам, оттуда какой-то рэп доносится, но, как и бывает обычно, кроме «пумба-пумба», ничего не разобрать. Зато громко.
— Без тормозов — это ты про машину?
— Про его девку. Впрочем, и машина тоже вполне вероятно…
— Ладно, ждите, сейчас закончим в магазине и двинемся.
— Помощь нужна?
— В смысле?
— Круглое таскать, плоское перекатывать?
— Да, конечно, это-то всегда пожалуйста.
— Ну пойдемте…
Забрав с собой Надежду, возвращаемся в кафе. Чуть позже приходит румяный кряжистый мужик с сыном-подростком. Что сын — видно сразу, похожи друг на друга.
— Решили глянуть, может, помочь что нужно. А прикрыть — там у вас на крыше серьезные ребята сидят…
— А этот, ну с «девятки»?
— Этот рук марать не будет… Праильный такой пацан, ваще…
— Ладно, черт с ним. Сами управимся.
— И что вы намылились забрать? — настораживается парень с эмблемой-ромашкой на груди.
— Сетку, грызунов и, может быть, что из рассады. Да и с кухни полагаем забрать все специи — там всякого перца много, приправ, соусов сухих, а вам вряд ли что из этого понадобится.
— Слегка похоже на грабеж.
— Парень, грабеж — это если б мы забрали всю еду. Вы ж не будете перец есть?
— Перец тоже ценность. И насчет грызунов… Это вы должны с Ленкой поговорить.
— Это твоя напарница?
— Ну… э-э-э… да.
— Подруга, что ли?
— Подруга. Из-за нее тут и застряли — не могла живность бросить. Она живность, а я ее…
— Так она, пожалуй, живность и не даст по-хорошему.
— Не даст, — вздохнул парень.
— Ну и ладно. В конце концов, и без мышей обойдемся. Пошли сетку грузить…
Ленка оказалась невысокой худенькой симпатичной девушкой. Единственное, что сильно смущало в ее облике, это сидящий у нее на плече здоровенный рыжий крыс. Когда мы забили пустое пространство в фуре свертками сетки разных видов, вытащили с кухни то, что вряд ли смогут съесть обитатели «Зеленой страны», а также напихали в фуру всякого инструментария — от лопат и топоров до всякой более сложной электротехники, девушка с крысом сама подошла к нам.
Познакомились. Оказалось, что крыса зовут Ырк. Почему Ырк, Ленка и сама не могла сказать, объяснила только, что именно на это имя зверь откликается. Ырк действительно заволновался, увидев чужих, а когда еще и имя услыхал — забегал по плечам хозяйки.
В плане взаимопомощи сгрузили с фуры еще короб с бананами (Семен Семеныч посчитал более важным загрузить всякого железа, а оно не влезало, вот и пошел в дело мешающий загрузке короб). Ленка искренне поблагодарила, но отдать крыс отказалась наотрез. Полагаю, что она заподозрила лабораторную перспективу для своих любимцев. Зато предложила взять для детишек в крепости попугаев: двух здоровенных матерых птиц роскошной расцветки и десяток помельче и поскромнее — неразлучников и тому подобных. К птицам, похоже, она не испытывала такой любви, как к шерстистым и хвостатым…
Опять же даем телефоны, а парень таки выпросил у Николаича ствол. Николаич со скорбной миной достает ТТ — мой старый знакомый опять в деле, этот китайско-пакистанский ублюдок из рук в руки прямо кочует. Замечаю при этом, что взгляд у Николаича становится особым — остреньким таким.
Парень, не замечая этого, выщелкивает магазин, проверяет патроны. На ладони лежат три патрончика.
— Если самим стреляться — так перебор, а отстреливаться — так мало. Может, добавите хоть десяток?
— Ладно, экзамен сдан, — отвечает, усмехаясь, Николаич, забирая обратно и пистолет, и магазин с патронами.
— Какой экзамен?
— Неважно. Оружие получишь, когда пойдешь провожать нас.
— Ясно, — говорит озадаченный парень.
Перед самым отъездом Ленка догоняет нас и вручает пару ящичков с рассадой.
— Петунии. Очень красивые, и до осени цвести будут. Для ваших женщин.
— Спасибо. Счастливо оставаться!
— Счастливо доехать! Попугаев не застудите!
— Не застудим…

На улице, пока все распихиваем по машинам, Николаич выдает парню один из ПМов да десяток патронов в россыпь. Парень еще просит минутку задержаться — ему приходит в голову, что можно было бы для своих нужд приспособить старенькую копейку на парковке. Николаич задерживаться не хочет, но совместными усилиями мы вскрываем брошенную машину и, сняв ее со скорости (ручник, как и положено таким старушкам, ясное дело, не работает), вручную откатываем поближе к дверям. Парень уверен, что сможет разобраться, какой проводок нужен для зажигания. А имея даже такие колеса, они уедут отсюда, если все плохо будет…
Экзамен на оружие успешно сдает и мужик со второй машины, он тоже получает ПМ с десятью патронами. А вот и наконец соизволивший вылезти из своей затонированной рубероидом «девятки» фуфел. Он начинает не по-людски — банально наехал на Николаича с дурацкими претензиями и требами — оружие не просит, а требует.
— С чего бы это я тебе должен оружие давать?
— А с… ли не должен? Ты, папаша, имеешь стволы, этим вот уже дал, так… мне не дать?
— Да причин не вижу давать тебе ствол.
— Да что, старый, какие… причины? Им дал, и мне давай!
— А ты оружие в руках-то держал?
— Твою мать! А то нет! Да я…
— Ладно, держи ствол.
— О, правильная волына. Ништяк, папаша.
— А как насчет спасибо?
— Ты что, старый? Я тебе что, сявка какая-то?
— Ладно, ладно, не размахивай стволом…
— Не сеы! Я праильный пацан, все ништяк будет, папаша!
Гордый обладатель ствола шествует к своей телке, а Николаич, подмигнув, тихо говорит:
— Совсем склероз замучил, забыл я в магазин патроны вставить…
— Ну я так думаю, оно и к лучшему. Праильные пацанчики и так разрулят.
— М-да, сокровище нам Левенгук сосватал.
— Не, Левенгук — это который микроскоп изобрел.
— А, одна дивизия…
— Что-то вы сегодня пээмы раздаете. Вроде ж сами так поставили, что ПМ — престижнее ТТ?
— Действия руководства не обсуждаются.
— Ну так я и не обсуждаю…
— И прекрасно. Эти пээмы хоть и новые по году выпуска, но ушатанные до безобразия.
— Хуже пакистанского ТТ?
— Нет, пострелять еще постреляют, но престижа в них ровно никакого. Такое неухоженное оружие не красит. Ладно, поехали. Сейчас пойдем медленно — объектов для разведки много.
Расходимся по машинам.
Колонна медленно выкатывается с парковки. Парень машет нам рукой и залезает в «жигуль» у дверей…
— Вот ведь Адам с Евой в райском саду. Или огороде? А вместо Змея — Ырк. Даст он еще пареньку дрозда, — философски замечает мудрый Семен Семеныч.
— Ревновать будет?
— Вне всякого сомнения. А ревность — страшная штука! Хотя бы и у крыса.
— Ну да и оперы, и балеты, и всякие другие произведения…
— Про крыса? — заинтересовывается Саша.
— Нет, про ревность… Вот, к примеру:

В тазу лежат четыре зуба,
А я как безумный рыдал,
А женщина-врач хохотала,
Я голос Марусин узнал!

Тебя я так нежно любила,
А ты изменил мне, трепач!
За то я тебе отомстила,
Изменщик и гнусный палач!

— Откуда вы такие песни выкапываете, Семен Семеныч?
— Отец с приятелями пел, когда поддавали, Александер. Я вам еще и вечером спою — любимую, про Отелло!
— Кстати насчет вечера. Вы что дальше планируете?
— Это о чем вопрос?
— Вы в нашу команду не хотите вступить?
— Мой дед отломал на двух войнах — финской и Великой Отечественной. Так вот он мне категорически запретил вызываться добровольцем. И сам добровольцем никогда не вызывался. «Они потому вызываются, — говорил дед, — что понятия не имеют, на что идут. Потому и погибают, и дело заваливают, что не готовы они к тому, что их ждет. Приказ исполнять надо точно, а лезть куда не звали — глупость». Так что по завету деда добровольцем не полезу, хотя ребята вы симпатичные. Вот прикажут, тогда дело другое.
— Ясно.
— Тут еще деталька в пейзаж — сын и сосед. Мне сейчас нужно будет из шкуры вывернуться, а медикам потрафить. Денег уже никто не возьмет, а что им нужно — черт их знает. И пока сына на ноги не поставят, вы уж, ребята, не взыщите, а я весь в распоряжении больницы. На это время «Я — раб лампы». Такие дела. Кстати, доктор, а что им там может пригодиться? Может, мы и поглядели бы по дороге-то? Чтоб не с пустыми руками ехать.
— Ну откуда я знаю, что им там может быть нужно?
— Э-э-э, доктор, нехорошо так по-детски хитрить. Я ведь и у братца вашего узнавал, и у ребят из команды. Есть у вас с больничными зацепки-завязки, и кореша ваши там работают — в немалых креслах сидя. Я человек памятливый и благодарный, так что не сомневайтесь. И Мишку таким же воспитал. И к слову, спасибо за то, что все путем сделали — и эвакуировали, и на стол без проволочек…
— Так я и не хитрю. Знакомые там есть, не отказываюсь, а вот насчет моего всесилия и всезнания — это через край хватанули. Я серьезно понятия не имею, что им там надо. Может, компьютерный томограф, а может, простыней новых…
— Компьютерный томограф мы не потянем. Здоровый больно. И демонтировать небось спецы особые должны.
— И монтировать, и эксплуатировать. Это я так, для примера.
— А может, позвоните?
— Ну позвонить-то почему и не позвонить… Попробую.
Проба проходит неудачно — удается дозвониться только до секретарши, и она объясняет, что сейчас «такое творится, такое творится, что из врачей позвать некого».
Ясно, что она со своей колокольни просит привезти ксерокс и канцбумпринадлежностей. Семен Семеныч загорается насчет и этого заказа, но загорается ненадолго — пока не объясняю, что как раз с канцбумом в Кронштадте все в порядке: офисы там были, а вот офисная деятельность пока закончилась, и, наверное, на большой срок.
Саша, оторвавшись от рации, командует:
— Мы на КАД. Доктор с камерой в головной УАЗ, к нам на замену Ильяс.
— А остальные куда?
— Будучи в прямой видимости, посмотрят, что у комплекса заправок и гипермаркетов внизу на Таллинском шоссе. Все примазавшиеся остаются с нами.
Ишь заговорил репродуктором…
Выбираюсь с камерой, вприпрыжку бегу к УАЗу. Американец попер куда-то по развязке — явно вопреки знакам. За ним дисциплинированно «жип широкий», «хонда» Бистрема, «форд» его знакомца. Тонированная «девятка» остается на месте.
Забираюсь в УАЗ. После кабины американца как-то очень тесно и холодно.
Следом за нами идет милицейский рыдван, потом внезапно увязывается и «девятка».
— Хе. Чую всеми фибрами организма, увидим мы сегодня незабываемый балаган! Весь вечер на манеже «девятка» с двумя укатайками! — ядовито говорит Николаич.
— Вы им приказали ехать наверх?
— А то ж! И был послан просто так, без затей…
— И стерпели?
— Не вечер еще. Да хрен с ним, мудилой. Этот завод снимать, пожалуй, стоит — он был на последнем издыхании, а забор качественный. Получается так, что временную базу можно поставить в случае чего тут удобно.
— А что здесь выпускали?
— Электронику всякую. Но не заладилось, прогорели. Людей выставили за ворота, ворота заперли, так что и чистить тут, скорее всего, немного придется… Тьфу-тьфу-тьфу… Ага, наши вышли на позицию, нас прикрыли…
Жужжит рация. У Николаича не слышно толком, что ему говорят, не как у Саши. Но он, выслушав, сам информирует:
— Шлиппенбах предупредил, что тут где-то рядом звероферма. Ежели увидите зверюшку типа хорька или еще чего меховое, бойтесь. Завод сняли на камеру?
— Снял, потом неплохо бы еще снять со стороны КАД — другой ракурс.
— Не вопрос. Теперь слева «Краута» — строймаркет, инструменты… А немного зомби, смотри-ка, я думал тут сотни будут пастись. И авто мало.
— Да похоже, у них вообще двери закрыты, а эти зомби, скорее всего, из автозавала, что у КАДа…
— Вполне возможно. Вон слева вообще мужик в рубашке стоит…
— Ну так что тут особенно-то покупать.
В этот момент «девятка» по-цыгански — с дымом и прокрутом колес — проскакивает мимо нас и фитилит вперед.
— Да, не заскучаем… Определенно…
— Это он куда ломанул?
— В Макдоналдс? Точно, туда!
— Пописать или покушать?
— По нему судя — покушать. Нехай гнилья нажрется.
— Ну почему сразу гнилья. У них, может, только шпинат подвял.
— То есть как?
— Макдоналдс, да и другие амерские рестораны для третьего мира, славны огромным количеством всякой химии в еде. И консервантов там невиданно, поэтому еда долго не портится. Голландцы и немцы на эту тему эксперименты ставили — простенько и со вкусом. Гамбургеры и картошка фри из разных заведений были положены в закрытые банки. Гамбургеры из Макдоналдса не портились три недели, картошка фри — четыре. Немецкая же продукция с голландской испортилась, как и полагается, — за несколько дней. В полный хлам.
— Что, действительно это правда?
— Правдее некуда… А наш клоун уже обратно выходит.
— Действительно, дуракам везет. Ишь в двух руках тащит.
Николаич подруливает к «девятке», куда «риальный патсан» складывает пакеты со жратвой из Мака.
— Во, учитесь, пока жив! Во как надо — быро и четко! Эти дохлые даже не чухнулись, а я их обнес в момент, конкретно! Ну короче, там и вам хватит, если не зассыте.
— Сколько там мертвых?
— А, с десяток! Я и лавэ взял — во!
— Круто. К слову, у тебя за спиной как раз кассирша.
«Патсан» не успевает повернуть голову — из второго УАЗа щелкает одиночный, и вышедшая из дверей Мака девчонка в сильно рваной и грязной форме этого ресторанчика, резко контрастирующей веселенькой, жизнерадостной расцветкой с искаженным и желто-восковым лицом, валится на бок.
— …! Ей без мазы! — самодовольно заявляет «патсан».
— Ага, — соглашается Николаич. — Но за лавэ лучше в «Хонду» заехать.
— Короче, я сам знаю, блин, что мне делать! Усек, папаша?
— Нет проблем, — опять же спокойно говорит Николаич.
И провожает взглядом «патсана», покатившего как раз в салон «Хонды».
— Вот за что люблю этих кретинов — не жалко будет, если что… — задумчиво замечает Николаич.
— Дегенерейшен некст… Будем в ресторан заходить?
— А кока-кола у них портится?
— Ну я не знаю срок хранения ортофосфорной кислоты. Думаю, что портиться в этой самой большой фикции нечему.
— Ладно, потом с удовольствием послушаю. — И в рацию: — Володя, Дима, к нам давайте — зачистим Макдоналдс.
Внутри погром. Зомби и вправду не более десяти. Зато кровища на полу, потерянная в панике обувь, разбросанные вещи: посуда, жратва, лужи кофе, женские сумочки, перчатка, шарф «Зенита» и еще что-то — давленое, раскромсанное, испачканное… Чего не отнять у Макдоналдса, там было всегда чисто, а тут как в вокзальном туалете. Кстати, и запах.
— М-да… Получается так, что чуть ли не отсюда все началось. Вот народ и ломанул прочь.
Николаич аккуратно обходит размазанное по полу дерьмо — кого-то пронесло прямо в зале, но, похоже, успел удрать, засранец, если судить по следам на выход.
— Надо было бы с заднего фасада идти, там-то почище. А мы зачем-то поперлись со стороны посетителей…
— Привычка.
— Ладно, доктор, поработайте своей малопулькой. И старайтесь стекла не выбить.
Цели малоподвижны, видно, тут все случилось чуть не в первый же день — обратившиеся то ли в спячку впали, то ли еще что. На визит «патсана» отреагировала только бывшая у входа кассирша. Остальные начали шевелиться только сейчас, хотя в зале тепло, вся техника и автоматика работает в штатном режиме. Это надо запомнить — что зомби без раздражителей «отключаются». Может оказаться полезным.
Кроме Димы, застрявшего почему-то у тела девчонки в форме, остальные рядом. Ну да, тройка, стандарт зачистки. А опер в тылу, значит.
Парень с дурацкими дреддами. Две девушки, одетые совершенно одинаково. Полный мужик средних лет. Еще девчонка в форме. Отпирсингованный чувак непонятного возраста.
Женщина, она стоит ко мне затылком. Коротко стриженный паренек — тоже в форме ресторана. Курсант. Все. Зал чист, больше никого нет.
— Обратите внимание, — говорит подошедший опер, — все с тяжелыми травмами, то есть умершие тут же и очень быстро. Раненые разбежались.
Трудно не согласиться: все упокоенные густо залиты кровью, у курсанта горло перепахано или, скорее, пережевано. Хотя кассирша у входа вроде как не так окровавлена.
— Дим, а что ты там у нее смотрел?
— Ты тоже глянь, когда обратно пойдем. Характерные следы.
— Ладно, ладно, пошли дальше. Потом поговорите.
Дальше в Макдоналдсе оказывается еще всего пять зомби. Один, правда, пугает неосторожно открывшего кабинку в туалете Вовку до родимчика — в итоге мы немного глохнем от истерической очереди Вовкиного ППС. С остальными в рабочих помещениях разбираться просто.
Еда и впрямь не испортилась. Шпинат подвял, остальное как и ожидалось.
Опять же снимаю все внутри, на случай если приедет выгребная команда — выгребать что полезного найдут. Далековато, правда, и от Кронштадта, и от крепости, ну да и в магазинах добра полезного немало.
Подгоняем УАЗы к служебному входу. Получается как в рекламе — действительно Макавто. Набиваем пакетами салоны, благо Николаич считает, что часть сбросим в кабину американца. Пока грузим, от «Ленты» подтягиваются зомби. К слову, и у «Ленты» не толпа — тут поблизости жилья не было, все на авто приезжали, потому не сравнить с теми магазинами, что в городе попадались. Там-то клиентура пеше сползлась. Память у них, что ли, выборочно работает и сохраняются воспоминания о том, где была еда?
— Помидоров мало взяли, — замечает Николаич.
— Чтоб все взять, грузовик нужен. А он у нас под бананами.
— Получается так. Ладно, закрыли двери и покатили дальше, пока эти до нас не дочапали.
— У кассирши притормозите…
Притормаживает. Ну да, прав опер — девчонку словно стамеской тыкали в спину. Я видел уже один раз такое, действительно характерно… Давка возникла в дверях, а толпа — жуткая штука — затоптала бедную девчонку. Женщины вообще чаще в таких давках погибают, причем и основные травмы они же наносят своими каблуками-шпильками…
— Затоптали, да?
— Точно. А вы почему так решили?
— В Минске видел. Пивной фестиваль летом. Все благодушные, добрые… А тут ливень хлынул, все с хохотом с площади в метро кинулись. Кто-то на лестнице упал. Веселая толпа поднаперла… Пятьдесят три человека убитых, еще больше поломанных — две сотни… «Ленту» отсняли?
— Нет, не успел.
— Так снимайте. Чего же вы мешкаете.
— Готово. Еще бы вперед проехать.
Малым ходом катим вдоль фасада магазина. По уму, неплохо бы глянуть, что там сзади творится, но лезть в хаос наперекосяк забивших стоянку машин неохота. Их не так и много, но стоят они крайне неудобно, — наверное, пытались объехать пробку на шоссе…
— Интересно, а кто тут так дорогу расчистил? Танк?
— Думаю, что скорее какая-то дорожная штука типа грейдера «кировец». Танк бы что-нибудь да сплющил, а тут все сгребли с дороги на обочину. Сняли?
— Снял. Напротив салон «Хонды»?
— Он самый. Но там наш дозорный доложит, что да где. Я смотрел — он туда похрял.
— Теперь мы куда?
— За пост ГИБДД. Там заправки, авторемонт и еще всякое.
На посту машины вообще кучами. Глаз цепляется за яркое пятно — милиционер в жилете с отражателями, лежит ничком, рядом валяется рваная кобура от «Макарова». Голова у мента какого-то странного вида — маленькая, желтая и совершенно лысая. Когда проезжаем рядом, вижу, что просто его уже объели до голого черепа и какая-то мелкая живность копошится там, где шея переходит в грудь. То ли крысы, то ли эти… хорьки…
— Притормозите. Снимать его?
— А зачем? Тоже невидаль. Что у утопленников, что у прочих, кого всякая мелкая живность обгрызла, жрать их начинают с мягких тканей — глаза, губы, лицо, потом жрут шею и в грудную клетку лезут. И у этого тоже. А оружие с него уже сняли. Поехали, нечего тут таращиться…
Действительно, диво-то…
Когда уже едем обратно, убедившись, что заправки целы и чем дальше к городу, тем все больше и больше зомби, Семен Семеныч устами Саши сообщает: по дороге можно заскочить на армейский склад техники неприкосновенного запаса.
Николаич уточняет, где сворачивать, потом очень недолго катим по проселочной дорожке, пока не упираемся в ветхий деревянный забор с колючкой наверху. Сотня метров вдоль серого дощатого забора — распахнутые настежь ворота.
— Интересное кино, — замечает Николаич.
На огороженном забором пространстве прямо под открытым небом стоят зеленые армейские машины. Частью, как успеваю заметить, прямо на своих колесах — не вывешенными. Тут и медицинские уазики — «буханки» и «шишиги», и КамАЗы с кунгами. Медленно катим, снимаю все максимально старательно.
— Может, вы остановите да я пешочком пройдусь — так все ж потряхивает.
— Ничего, ничего, общая картина ясна. А на входе от нас какая-то тварь в кусты шмыгнула — то ли собака небольшая, то ли хорь отожравшийся. Не стоит рисковать-то.
Вид у техники грустный — выцветший, пошарпанный. У некоторых машин даже стекла выбиты. В центре стоит жилой как будто домик, но оттуда никто не высовывается…
И нам там пока делать нечего. Единственное, что может быть еще интересным, — ряд запертых голубых контейнеров…
— М-да, могучий НЗ…
— Получается так, что смотреть надо. Те же кунги на КамАЗах мне лично понравились. Возможно, что техника еще ремонтопригодна… Все? Снято?
Снято. И мы выезжаем на Таллинское.
— Чудится или визжит кто?
— Где?
Николаич глушит двигатель. Действительно, вроде как визжит человек.
— Справа?
— Мне тоже так кажется.
— Не наши ухари «патсаны»?
— «Патсаны» так конкретно не визжат!
— Ну это как сказать. Там же с ним девка еще была.
— Нужна ли нам девка?
— Девки всегда пригодиться могут. Хотя если она под стать своему корешу…
— Да, Шлиппенбах ее так и рекомендовал.
— Ну что, кидаемся на выручку прекрасной даме?
— А надо ли? «Патсана» схарчили, доигрался член на скрипке. Девка вне себя, визжит, привлекает к себе всех, кто ходить может, скакать и прыгать. Сама она без мозгов. Делать, скорее всего, ничего не умеет, кроме как на понтах оттопыриваться да еще тусить не по-децки…
— Ну, может, еще родить сможет…
— Доктор, вы сами верите, что при такой правильной пацанской жизни девка здорова будет? Ладно, если у нее хватит мозгов бежать к нам, поможем. Если она куда-то понеслась в другое место, я ее по всем этим закоулкам искать не собираюсь.
Николаич берется за рацию:
— Ильяс, что наблюдаешь?
— Наблюдаю деваху. Оп, шайтаньга, уже не наблюдаю.
— Схарчили?
— Нет, она подалась через дорогу мимо АЗС, туда, где всякие домики.
— Сейчас ее видишь?
— Не-а. Там не просматривается.
— Получается так, доктор, что не судьба ей с нами ехать. Хватит мозгов до Мака добраться целой, глядишь, кто и подберет…
— Меня больше интересует, кто «патсана» сожрал.
— А нам не один черт? Шустрик или морф. Все, поехали…

Стоящие на ветру у перил КАДа попивают кофеек и что-то жуют. Правда, в бинокли тоже смотрят. Причем разделили территорию по секторам и ведут круговое наблюдение. Мне страшно интересно, перепутает кто из стоящих бинокль с кружкой и не попытается ли напиться из бинокля или приложить кружку к глазам. Но никто предметы не путает…
— Сейчас доедайте, проглоты, да догоняйте — мы вперед проскочим. НЗ снять сбоку. Будем в прямой видимости.

Сверху с приближением база армейского НЗ тоже не шибко впечатляет. Но, учитывая, что кому-то, вероятно, надо будет тут работать, заснять надо внятно, до деталей.
Наши пока не двинулись с места. Потому раз гора не идет к Магомету, то Магомет едет ругаться с горой. Ну или хотя бы ее поторопить.
Судя по тому, каким чертом подлетел Николаич к группе наших компаньонов и как вдарил по тормозам, намерения подтянуть дисциплину у него были самые серьезные. Но ничего не вышло, потому как одновременно с визгом тормозов совсем рядом, прямо в салоне машины за нашими спинами, раздался резкий крик:
— Херрасе!!!
Подпрыгиваем с Николаичем синхронно, как герои комичного мультфильма. Крик раздался над ухом, но нас-то всего двое в салоне машины. Лезем смотреть, кто орал.
— Чертов ара! Напугал до усрачки!
Мы и забыли, что у нас под одеялом сзади клетки с птицами. Выражение морды, да нет, скорее, лица у благородного попугая, возмущенное. Он просто кипит от негодования! Николаич конфузится под выразительным взглядом, снова накрывает клетки одеялом и, пряча свой конфуз, говорит:
— Вот раньше эти птицы кричали: «Пиастры»! — а сейчас кричат: «Херасе!» Куда катится мир!
— Да уже прикатился, чего уж тут…
Колонна трогается.
Оказаться снова в теплой кабине американца после продутой насквозь уазовской клетушки приятно. Николаич под предлогом заботы о тропических птицах избавился от клеток, теперь они у нас в кабине. Рассказываю об инциденте.
Спутники тихо веселятся, пока я пытаюсь найти объекты для съемки. Кроме небольшой фермы тут особенно-то смотреть не на что — поля, вдали взлетная полоса аэропорта Пулково, всякие полетные причиндалы для вывода самолетов на глиссаду, а еще дальше Пулковские высоты. Слева Ульянка — городской район, отделенный от нашей КАД рельсами железной дороги и станцией с тем же названием Ульянка.
Давно не был в этих местах, а ведь здесь детство прошло, причем уже сознательное детство… Когда после переезда пришел в новую школу — удивился. Тогда еще была такая игра «Зарница» — пионеры бегали с деревянными автоматами, и все, вроде как сейчас так понимаю, было предармейской тактической подготовкой школьников — как и НВП, к слову. Но обычно делалось это под руководством холодных сапожников, а то и учителок-женщин, потому и получалось коряво и глупо. Тут же первые попавшиеся на глаза трое мелких первоклашек поразили меня тем, что на полном серьезе бегали с ржавоватым ПТРД. Я аж глазами захлопал: троица мальков волочит противотанковое ружье.
Оказалось, что район Ульянки весьма своеобразен. В этих местах шла ожесточенная молотилка весь период блокады и две армии дрались с невиданным ожесточением на весьма небольшом пространстве, то отбивая, то теряя жалкие куски территории в один-два километра.
Естественно, все мальчишки в Ульянке копали. Не копать тут означало быть белой вороной со всеми последствиями. Разумеется, и я стал рыть.
Для того чтобы на месте боев можно было вести сельхоз-работы, саперы прочесывали это место раз десять. Потом довелось пообщаться с теми, кто тут разгребал завалы ВОПов. Оказалось, что поговорка «мина на кочке, мина в кочке, мина под кочкой и фугас сбоку» вовсе не была поэтическим преувеличением, а являлась сухим протокольным описанием реальности. Ну и разумеется, хотя саперы и почистили что могли, а потом все запахали (на полях теперь росли капуста и турнепс), но на нашу долю все равно хватило сполна. К тому же, на наше счастье, мины — самая страшная угроза, оставшаяся с войны, уже проржавели, взрыватели их закисли, да и взрывчатка погнила. Если у нас кто и подрывался, то исключительно по своей вине — обычно на снарядах да минометках. До конца 1960-х годов подрыв на старой мине был частой вещью. Ну а такой пустяк, как оторванные взрывом детонатора пальцы, был обыденной штукой.
Достаточно было пройти по дорожкам, огибающим поля подальше от станции к Пулковским высотам, как начинался участок под названием Разбитое. Что тут было — кто знает, но сельхозугодья огибали это место как черт церковь.
Судя по торчавшим из земли искореженным огрызкам бетонных плит, молотого кирпича и свитых штопорами арматурин, стояли здесь какие-то дома.
За девятьсот дней боев, естественно, все это было разнесено вдрызг. Пахать тут было невозможно. А копать получалось отлично. Чуток в стороне оставались окопы в русле речки, которую школьники дружно прозвали Говнотечкой, — там тоже по склонам не пахали.
Тут, конечно, копали все — от мала до велика. Самые мелкие и начинающие не брезговали бродить по вспаханным полям и собирать всякую чушь — патроны, гильзы, хвостовики от минометок, корпуса от ПОМЗ (это такие стаканы из чугуна с рифлением для большего числа осколков)… И, разумеется, кости, пробитые и мятые ржавые каски, короба от пулеметных лент и дисков, рваные цинкачи, сплющенные футляры от немецких противогазов и сами противогазы — без стекол, простреленные (наши с хоботами и немецкие на резинках)…
Поэтому те, кто похитрее, шли дальше. Стоило перебраться через какой-то канал метров пяти-шести в ширину, что делало его труднопереходимым, — и начинались кусты и сравнительно молодой болотистый лесок. Место было добычливое, только все время лез в гости «сапер Водичка». Поэтому наша группка обычно шла дальше — на Пулковские высоты.
Вот там, на основной линии немецкой обороны, мы и шарились. А для того чтобы перебираться через канал в любую погоду, наша артель стырила металлическую лестницу со стройки. Как ее перли — отдельная песня, но дотащили до канала, где и притопили, привязав предварительно веревку. А дальше в любое время выдергивали утоплое сооружение, перекидывали его через канал и снова притапливали.
В это милое время ни о каких гарретах типа нынешних металлодетекторов и речи не шло. Кроме собирателей было только два типа поиска: копательство и бульканье. Копатели без затей подыскивали понравившийся лично им кусок окопа или блиндаж и, проверив по возможности перспективность (ну, например, воронки на бруствере, гильзы и т. п. удостоверяло, что здесь шла стрельба), начинали откачивать воду и рыть, рыть, рыть… После этого на дне окопа или блиндажа становилась доступной всякая фигня и мелочь. По сей причине рыть было интересно, было в этом некое археологическое ощущение. Тогда я впервые ощутил дикое чувство временного пробоя, когда мы нашли баночку с кремом после бритья и, свернув крышечку, увидели четкие отпечатки на креме трех пальцев — даже папиллярные линии сохранились: как взял немец последний раз крем, так след и остался, словно и не было десятков лет, словно это случилось несколько минут назад.
Булькатели были более смелыми. Работали они только летом, пока можно было залезать в воду. Забравшись в воронку, они щупали там в иле руками и ногами. Разумеется, никаких находок вроде книг, газет, тюбиков, зеркал, самодельных рюмок с резьбой, сделанных от скуки в период затишья из гильз, и прочего бытового добра таким методом найти было невозможно, но вот крупные вещи и в первую очередь оружие, которое саперы не чинясь скидывали по воронкам, булькатели находили куда чаще, чем мы. Правда, периодически они резались о куски стекла, напарывались на колючки или калечились другими способами, но такая мелочь не остужала их пыл.
Наша артель твердо встала на путь копателей (дурацкое это словечко прилипло из курса истории — там какие-то протестанты что-то рыли в знак протеста). Вожаком сразу стал крепкий и ловкий одноклассник со странным прозвищем Боров. Вот уж на кого на кого, а на борова он никак не был похож. Оказалось, что он по доброте душевной поменялся прозвищем с другим нашим одноклассником, который был ему однофамильцем. Однофамилец был сырой, пухлый и не очень сообразительный парень. Класс это списывал на то, что он был «искусственник». Я тогда не знал, что это означало, что он всего-навсего вскармливался не грудным молоком, а смесями. Одно то, что однофамилец упер со стройки кафельную плитку и потом облицевал ею ванну и туалет, причем плитки хватило и на потолок, достаточно характеризовало его. Особенно же характеризовало то, что вскоре плитка с потолка и стен стала отваливаться, но не вся — часть оказалась прилепленной насмерть. Угадать, какая плитка свалится сидящему на унитазе или моющемуся под душем, было невозможно, и незадачливый плиточник сам пару раз получил плиткой по башке и от матери еще огреб.
Вот наш вожак и отдал ему свою кличку Лаф, а сам стал Боров. Обмен ничего не дал — новоиспеченный Лаф повесился через несколько лет. Кстати, он почти и не копал…
Боров был уже тертый калач и довольно ловко разбирал минометки, гранаты и противотанковые мины. К снарядам у всех нас было отношение куда более осторожное. Мы отлично запомнили, когда подорвался Невзор — местная знаменитость, к которому милиционеры приезжали по расписанию чуть ли не раз в неделю и выгребали из квартиры кучу всякого разного взрывчато-огнестрельного… Заскучав от привычного и возжелав новых ощущений, паренек стал разбирать 37-миллиметровый снарядик — чертовски красивая штучка вообще-то. Кто понимает — пояски, деления, да и вообще как игрушечка…
Его приятели, не одобрившие этого занятия, отошли в сторонку. Тут у Невзора в руках и бахнуло. Соратнички чесанули по домам, зачем-то выкинув портфель Невзора в Говнотечку… И затаились. Прижали уши.
Утром какой-то работяга шел из Ульянки в Горелово на работу, тогда многие так ходили. Часть тропинки пробегала как раз у воды этой самой речушки. Вот дядька и обратил внимание на какие-то темные потеки на склоне, поднял взгляд с тропинки на откос берега и увидел там Невзора. Тот еще теплый был, когда его мужик нашел.
Оказалось, что взрыв снарядика в руках не убил Невзора, а роем мелких осколков страшно порвал — кисти рук, колени, лицо. Как удалось искромсанному Невзору проползти двести метров и как он сообразил, что на тропинке у него еще есть шанс кого-нибудь встретить, мне и сейчас непонятно. До речки он за ночь дополз и там окончательно кровью истек… След за ним остался — через неделю еще видно было.
Мы из этого сделали два вывода и твердо их придерживались: не разбирать снаряды и, если кто из наших взорвется, не убегать, как приссавшие дети.
Несколько лет, пока я жил в Ульянке, были посвящены копу. Если времени было побольше — отправлялись на Пулковские, если мало — болтались по Разбитому, а зимой в морозы рылись в болотистом леске, благо морозцем прихватывало воду.
К нашей компании как-то относилась и ватага Коната. Что это было за прозвище или фамилия — понятия не имею. Парень был примечательный: мелкий, шустрый блондинчик, скорее всего родившийся в детской комнате милиции. Если бы не тот факт, что мама у него была очень порядочным человеком, а бабушка, жившая с ними, тем более была старорежимным реликтом, мы бы твердо в это поверили, потому как все наши контакты с милицией заключались в том, что нас периодически отлавливали на железной дороге по возвращении с копа и отбирали трофеи. Делалось это рутинно, спокойно и даже как-то патриархально.
Ровно так же уничтожалось все, что я притаскивал домой. Мои родные словно чуяли, где у меня новый тайничок, и все моментально накрывалось медным тазом.
Конат же все время влетал по-крупному — с оформлением документов. Это считалось ужасным ужасом. То Конат начинал подрывать мусорные баки толовыми стограммовыми шашками — мы как раз по физике проходили электроцепи, и наш Куперштейн по простоте душевной объяснил, как действует подрывная машинка у партизан. На пятом или шестом мусорном бачке бравый диверсант был схвачен охреневшими от такой наглости милиционерами. До этого было негласное соглашение — за полями и в полях все время что-то щелкало, бахало или бумкало, но в жилых кварталах никаких взрывов до Коната не устраивали.
После этого Конат похвастался коллекцией синяков на заднице, в некоторых из которых угадывались (при наличии небольшой фантазии) пятиконечные звезды от пряжки офицерского ремня.
То Конат обнаруживал на железнодорожных путях товарняк, в одном из вагонов которого был груз кубинского рома. После этого Ульянка пару дней благоухала по-благородному, а милиционеры опять ломали себе головы, почему от синяков, которым и «Три топора» были недостижимой мальвазией, пахнет так непривычно романтично. Потом запахло по-пиратски и от милиционеров, а Конат опять хвастался новыми звездами.
Явно в этом мальчишке сидело несколько чертей, потому как только он мог поспорить на то, что профутболит череп от Разбитого до Ульянки. То, что череп с равным успехом может быть и нашего солдата, его не парило совершенно. Вообще, отношение к останкам у него было глубоко философским: захоронить такую прорву павших явно было невозможно, разве что всем забросить любые дела и заняться собиранием костей. Правда, в нашей компашке как-то было западло рыться в костях наших солдат. Не то что мы были такие уж сознательные. Просто как-то не катило. Поэтому и рыли у немцев. Вроде как вот какие мы аристократы.
Конат одно время рыл с нами, бросив бульканье, но получилось как со щукой, которая пошла мышей ловить. Однажды Конат нашел стрелковый окопчик — и на бруствере его нашлись довольно редкие гильзы от патронов к парабеллуму. На первых же копках попалась немецкая каска, которую Конат почему-то тут же назвал эсэсовской. Потом пошли кости.
Мы столпились вокруг, потому как Конат вопил про здоровенного автоматчика-эсэсовца и рыл словно одержимый… Честно говоря, мы страшно завидовали. Кости были и впрямь здоровые. А потом, к нашей громадной радости, Конат выволок копыто с подковой. И потом еще одно. И еще. И лошадиный череп.
В следующий раз, взявшись за не менее перспективный объект, Конат нарвался на сортир, во всяком случае, нашел там стандартный стульчак тех времен — две доски с аккуратно по-немецки вырезанной дырой.
После этого копательство он бросил и опять взялся булькать. И тут же утер нам морды, найдя в одной воронке четыре «гочкиса» — причем два были с треногами.

— Эй! Гляньте, что это справа?
А справа у самой дороги расположена здоровенная помойка посреди поля. Было бы полное впечатление того, что несколько мусоровозов высыпали сюда свой груз и потом его подпалили… Однако посреди этого безобразия торчал закопченный хвост авиалайнера с каким-то незнакомым значком — компаний сейчас много, все эмблемы и не упомнишь. Чуть поодаль груда металлолома, какие-то баки. Нет, не баки, скорее, сильно обгоревшие турбины. Опять хлам, рваные шмотки, вяло шевелящиеся от холодного ветра тряпки и бумажки…
— Самолет грохнулся. Должен был сесть, да не угадал.
— Живые, интересно, есть?
— Да после такого удара и пожара и неживые-то вряд ли уцелели…
Медленно проезжаем место катастрофы. Горело здесь сильно — металл плавленый, кроме хвоста больше ничего внятного и не осталось… А бумажки какие-то все равно уцелели…
Нам остается проехать по кольцевой автодороге еще несколько десятков километров — до города Кронштадта, который стоит на острове Котлин. Небольшом острове. Острове, на котором удалось удержаться таким же живым людям, как мы.